Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

– На языке политиков, Андрей Константинович, их боязнь называется разумными опасениями для предотвращения возможной эскалации потенциальных конфликтов. Но должен отметить, что вообще эти опасения действительно разумны…

– Выходит, мы таки носим мундирчик общемирового жандарма? – хмыкнул Протасов, однако же без непозволительной едкости.

– Речь скорее об армии и ее новейших предупредительных возможностях, – спокойно парировал Илья.

– Русская армия всех сильней?

– Бесспорно, – Харитонов ничем не отреагировал на чуть насмешливый тон графа. – Как я уже неоднократно утверждал, ваше сиятельство, союзничество некрофамилианства с военной наукой дало России силу, с которой нельзя не считаться.

Он задумчиво потрогал серьгу, которую не снимал даже ночью.

– Обратите внимание хотя бы к флоту, особенно ледокольному. Насколько за последнее десятилетие укреплен Новый Кронштадт, это вам доводилось читать? Ни одна держава в мире не имеет столь уникальной военно-морской базы, способной контролировать северные морские пути с возможностью молниеносного выхода хоть на Балтику, хоть на Русскую Америку…

Протасов вздохнул, не впервые выражая осторожную утомленность подобными разговорами, но оборвать уважаемого собеседника не посмел. Лишь побарабанил по фарфору кончиками ногтей.

– Снова вы про морские сражения, господин Харитонов…

Тот кивнул, прекрасно понимая неприкрытую антипатию графа.

– Пусть… – осторожно признал он. – Но если устали от воспоминаний о морском бое, поднимите взгляд к небу. Вы же самолично видели над столицей небоходы на бензиновых двигателях Костовича. Это же натуральный прорыв в истории боевого воздухоплаванья.

Голос Харитонова вздрогнул, выдавая неподдельную очарованность темой:

– А первые самолеты Можайского, о которых так много говорят в последние годы?! Слышали? Совсем скоро у империи появится не только флот мощных пушечных гигантов, но и эскадроны юрких маневренных машин, способных с невообразимой скоростью преодолевать немыслимые расстояния и бить по самым тылам противника.

Андрей покрутил в пальцах пустую чашку, равнодушным взглядом окинул кабинет брата. Повел плечом, причем не без определенной театральности.

– Буду откровенен, мой дорогой друг, на меня и самая что ни на есть мирная поездка на небоходе произвела пугающее впечатление, – признался он. – А уж если представить себя в деревянном футляре на высоте полета неподдельных пернатых… чудовищный ком в горле поднимается!

– Безусловно, – Илья потянулся, хрустнул пальцами, и с каторжанской обреченностью снова взялся за дневник, – тут потребна крепкая сила воли. И мощная желудочная система, я уверен. Но вот увидите, что в самое скорейшее время персональные воздухоплавательные снаряды войдут в самое что ни на есть широчайшее применение.

Протасов выгнул бровь и улыбнулся, но быстро и незаметно для собеседника. Осторожно уточнил:

– Вы и вправду восторгаетесь?

Харитонов поднял на него взгляд. Снова змеиный, пустотелый и приказной единовременно. Взгляд, по которому вообще было невозможно сказать, что Харитонов в своей жизни чем-то восторгается…

Сейчас Илья, как и граф, был неглиже – сорочка наполовину расстегнута, а под ней прекрасно заметна угольно-черная татуировка на бронзово-загоревшей коже. Ее-то мужчина и погладил, будто пытался унять зуд.

– Пожалуй, – чуть тише подтвердил он, снова опуская глаза и перелистывая убористо исписанную страницу, – можно оценить и так. Я немного читал про работы Можайского. Это впечатляет. Конечно, его успехам в огромной степени способствуют денежные вливания Скобелева или Ольденбургского, но не все же упирается в деньги? Сколько неживых умов привлек он к своим изысканиям? И какого прогресса добился?! Вот увидите, мой друг, еще пять-десять лет, и над империей полетят рукотворные птицы, управляемые людьми.

Он прижал дневник левой ладонью, пальцами правой раскрыл «Басню о пчелах» и принялся сверять пометки, многие из которых оказались едва ли криптографического толка. Перечитал пару выделенных – весьма ярких и смелых – цитат, в свое время понравившихся графу. Пожевал губу, чиркнул карандашом в собственных записях.

– Не поймите превратно, господин Харитонов, – осторожно попросил граф, перехватил газету и плотнее запахнул мягчайший халат, – но вы излучаете просто магнетический патриотизм. Особенно для человека, много лет прожившего вдали от родины.

Илья снова поднял голову. Смотрел ровно и беззлобно, но Андрей Константинович в очередной раз отметил, до чего же быстро в эти глаза может впрыснуться натуральная звериная злоба…

– Даже на новозеландском берегу, – негромко сказал Илья, – я не забывал, чья кровь бежит в этих венах.

– Тогда мне остается лишь посетовать, – снова поддавил Протасов, хоть и отдавая себе отчет в легкой избыточности этого самого давления, – что именно озвученная народная идентичность не позволяет вам узреть: с укреплением армии до недостижимых иным высот Россия действительно обратилась в глобального полицмейстера…

Теперь Харитонов посмотрел ему прямо в лицо. Казалось, сейчас он может как оскорбиться прямолинейностью высокородного собеседника, так и мгновенно сбросить пар. Случилось второе – мужчина вздохнул, плечи зримо обмякли, а затем Илья уточнил вопросом на вопрос, осторожно, но не без сокрытого внутри:

– А разве в наш бурлящий век имеются иные исходы?

Андрей Константинович на мгновение исчез из дверного проема, отбросил свернутую газету на поле игрушечной Полтавской баталии, а затем демонстративно сдавил пальцами виски.

– Ох, господин Харитонов, как ни крути, но от таких разговоров мигрень может развиться и у меня… – он кивнул на дневник, меняя тему с профессионализмом прирожденного дипломата: – Вам непременно нужен перерыв. Хотя бы на полчаса.

Харитонов почесал нос, словно и вправду задумался о передышке. Протасов вздохнул с пониманием:

– Удалось еще хоть что-то обнаружить? Вчера потратил на чтение весь остаток дня, но к пониманию не приблизился ни на шаг…

– Все верно, ваше сиятельство, без ключа это предельно непросто. А еще к подобным мыслительным экзерсисам правильнее подступать с утра, на свежую голову, а не после посещения сомнительных торговцев.

Он вдруг сбросил отработанные бумаги в ящик стола; прикрыл дневник, застегнул на пуговицу; задумчиво уставился на картонный лист на стене справа.

– Итак, что мы имеем? Ктырь и Буревестник упоминаются чаще прочих, что на последней странице, что двадцать к началу. Еще я смог выписать несколько имен, в шифровке также не нуждавшихся, например некоего Школяра. А еще, – Илья приподнял палец к электрической лампе, – табличный перечень финансовых трат, причем регулярных и весьма немалых.

– Вот как? – Андрей Константинович нахмурился. – И в обыкновенных домовых книгах не учтенных? В немалой степени экстраординарно… Может, речь о постоянной и систематической покупке инстантов?

Илья оценил несостоятельность графской теории взглядом легкой укоризны:

– И это при активном-то отрицательстве Павла Константиновича?

Протасов открыл рот, закрыл, кивнул. Снова потер виски.

– Попрошу-ка я Натали приготовить нам еще кофе.

– Буду вам безмерно признателен, ваше сиятельство, – совершенно серьезным тоном поблагодарил Илья.

– Харитонов, – теперь упрек звучал в голосе Андрея, – ну пÓлно вам, мы же наедине!

Ответом графу был очередной прохладный, ничего не выражающий взгляд, от которого Протасову снова стало не по