Сантехника вызывали? - Алекс Купин

запахом щей, въевшимся в стены, кажется, на десятилетия вперёд. Саня взял себе гороховый суп и макароны по-флотски, я же ограничился котлетой с пюре и компотом. Когда я напомнил ему про пирожки Софьи Марковны, он отмахнулся:

— Пирожки — это одно, а обед по расписанию — совсем другое. Организм должен горячее получать, иначе к вечеру сил не будет. Ты, Николаич, этого не помнишь, а я тебе как опытный человек говорю: на вызовах без горячего обеда нельзя. Замёрзнешь, устанешь, и никакое намерение не поможет. Так что пошли обедать, — я подозревал что причина в его любви поесть, но спорить не стал.

Организм и правда требовал горячего, и обед, пусть и не самый изысканный, пошёл на ура. Котлеты оказались на удивление приличными, а компот — сладким, с плавающими на дне разваренными яблоками. Саня выпил оба своих стакана и довольно откинулся на спинку стула, закуривая очередную папиросу. Удивительно, но курить тут не запрещалось.

После обеда мы поднялись на Восьмую линию, к знакомому дому тридцать семь. Во дворе на покосившейся скамейке сидел старик— будто и не уходил никуда. Я поздоровался, он кивнул, не вынимая изо рта мундштук с папиросой. Мы поднялись на девятый этаж пешком — лифт по-прежнему не работал, — и я нажал на кнопку звонка. Дребезжащая трель разнеслась по квартире, но никто так и не вышел.

Я подождал минуту, позвонил ещё раз, снова тишина. Только из-за соседской двери, той самой, где жила тётя Нюра, доносился приглушённый звук радио — передавали что-то про урожай в колхозах. Саня на всякий случай постучал, раз, другой, третий, но результат был тот же.

— Может,она в гастрономе? — предположил Саня. — Понедельник всё-таки, рабочий день.

— Может, — согласился я. — Но сейчас ещё нет и двух, а смена у неё, наверное, до вечера. Значит, либо ближе к шести, либо завтра с утра.

— Завтра так завтра, — Санька пожал плечами и уже повернулся к лестнице, но вдруг замер и принюхался. — Иваныч, чуешь?

Я принюхался. Из-под двери Клавдии Петровны тянуло сыростью.

— Чую, — сказал я. — Ладно, Сань, пошли отсюда. Не будем зря время терять. Завтра навещу ее, а сейчас и других дел у нас вроде как хватает, нужно Лехины вызвовы обойти.

За оставшуюся часть дня мы отработали ещё три. Первым был засор на Третьей линии. Там жила молодая семья с грудным ребёнком что залила соседей, и пока жена рыдала, муж бегал с тряпками, а я перекрывал стояк, пока Саня успокаивал пострадавших и записывал показания для акта. Вторым стал «подозрительный запах» из ванной на Пятой линии. Запах оказался дохлой крысой, застрявшей в вентиляционном коробе. Саня брезгливо морщился, пока я доставал её проволочным крюком, а потом мы вместе проветривали квартиру и писали рекомендацию вызвать дезинфекцию. Третьим оказалась лопнувшая труба на Двенадцатой линии, где пришлось повозиться с вентилем, который, кажется, не перекрывали с царских времён. Я налегал на него всем весом, Саня помогал разводным ключом, и минут через двадцать мы вдвоём, мокрые и злые, всё-таки перекрыли воду.

К шести часам вечера мы оба вымотались. Саня, впрочем, выглядел бодрее меня — молодость брала своё, да и привычка к такой работе, видимо, сказывалась, я же, несмотря на то, что тело то должно было привыкнуть, совершенно был измочален. Он закурил очередную папиросу, попрощался до завтра и отправился домой, пообещав быть в подсобке к восьми утра. А я, проводив его взглядом, решил, что вечер посвящу двум делам: во-первых, навещу Лёху в больнице, во-вторых, если останется время, загляну к дяде Стёпе.

— Демидов Алексей, — сказал я, ставя на пол вантуз и каску Лёхи, которую держал под мышкой. По дороге я заскочил в кооп и прикупил яблок и пару апельсинов, их как раз передо мной выкинули. — Неврология, третья палата. Я коллега, с работы, мне б его проведать что ли.

Медсестра сверилась со списком, лежавшим перед ней на столе, и кивнула, разрешая пройти. Я поднялся на третий этаж, натянул сунутый мне халат и шапочку, без них не пускали, с этим было очень строго, и нашёл нужную палату.

Лёха лежал у окна, вид у него был потрёпанный, голова забинтована так, что белая повязка закрывала пол-лба, левая рука от плеча до локтя в бинтах, на правой, широкий пластырь, под глазом наливался синяк, уже начавший желтеть по краям. Но при виде меня он приподнялся на подушках, отложил в сторону потрёпанный номер «Советского спорта» и улыбнулся.

— Николаич! — обрадованно пробасил он, устраиваясь поудобнее. — Здорово, что зашёл. А то я тут один, как сыч, лежу, тоска смертная. Ну что, с новым боевым крещением тебя что ли, дружище!

— Спасибо, — я усмехнулся и сел на соседнюю кровать. — Как сам-то?

— Да нормально, — Лёха махнул здоровой рукой, потом поморщился от резкого движения. — Врач сказал что у меня есть сотрясение, но ничего, оно лёгкое, рёбра целы, а руку когтями распороло, но не глубоко. Швы наложили, заживёт. Через неделю выпишут, если осложнений не будет. Ты вот что скажи — шушунов-то прихлопнули? Я ж сразу то и не сообразил кто это такие. Думал крысы.

— Семёныч прихлопнул, — кивнул я. — Двоих, говорит, положили на месте, остальные ушли в теплотрассу. Завтра будут зачищать. А ты как вообще? Ты вроде мастер опытный, как ты так подставился то?

— Да я сам не понял, как вышло, — Лёха поморщился, то ли от боли, то ли от досады. — Спустился, значит, в подвал. Темно, хоть глаз выколи, ну я не дурак, фонарь включил — а он, сволочь, уже сверху. Я даже не услышал, как он подкрался. Они ж, шушуны эти, холодом всё вокруг себя вымораживают еще, ну и тихие падлы такие. Я только успел голову убрать, а он мне когтями по руке — раз! И второй сбоку налетел, сбил с ног. А дальше уже не помню ничего, очухался уже тут. И тут то и дошло на кого нарвался.

Я кивнул, ну что, и на старуху бывает проруха как говорится. Вины в том Алексея я считал нет.

— Ты, Николаич, теперь в подвалы без фонаря не суйся, — продолжал Лёха наставительно, приподнимаясь на локте. — И без напарника. Это я тебе как пострадавший говорю. У нас работа и так опасная, а если ещё и правила безопасности нарушать — долго не протянешь.