Сантехника вызывали? - Алекс Купин

— Я не могу перестать плакать, — сказала она едва слышно. — Я пыталась. Люди говорят мне мол забудь, живи дальше, ты молодая. А я не могу. Он мне снится каждую ночь. Я просыпаюсь и плачу. Год уже так и живу. Думала, пройдёт, а оно не проходит. Только хуже становится.

Я кивнул. Всё было ясно. Просто вытолкнуть плакальщицу, как я делал с ичетиком или букарицей, было нельзя, думаю она вернулась бы на следующий день, потому что причина, её породившая, никуда бы не делась. Нужно было работать не с духом, а с причиной.

— Я могу попробовать помочь, — сказал я. — Но мне понадобится ваша помощь.

— И что мне нужно будет делать?

Я оглянулся. В коридоре у окна стоял старый цветочный горшок с геранью, вытянутой, бледной, почти погибшей от недостатка света и сырости.

— Видите эту герань? — спросил я.

— Да мне её муж подарил как раз перед уходом. Раньше цвела, а теперь… руки не доходят до неё.

— Вот и хорошо. Точнее, плохо, что не доходят, но для нашего дела это подходит. Давайте-ка её сюда.

Хозяйка послушно принесла горшок. Я взял его и снова зашёл в ванную, поставил на край раковины, потом закрыл глаза и представил себе систему.

В которой дом это целая сеть, а трубы в ней будто бы магистральные каналы. И наш дух это вредоносный процесс, который запущен в неправильном месте. А герань, герань будет новым узлом, к которому можно перенаправить поток. Не удалить духа, а переместить его туда, где он не будет мешать жильцам. Более того — где он сможет приносить пользу.

Я прижал вантуз к трубе и представил, как поток тоски начинает менять направление, как печаль Анны Фёдоровны перестаёт быть просто печалью и становится памятью — светлой, благодарной памятью о человеке, которого она любила.

По трубам прошёл низкий гул, где-то наверху хлопнула дверь. Саня, стоявший в коридоре, присвистнул. А герань, стоявшая на краю раковины, вдруг слегка дрогнула, выпрямила стебель и — я мог бы поклясться — стала чуть зеленее. Я открыл глаза и вытер лоб рукавом. Дурацкая привычка, надо бросать, небось грязные разводы оставил. Ну да ладно, главное что вроде как у меня вышло.

— Готово, — протягивая герань я улыбнулся женщине. — Теперь слушайте, Анна Фёдоровна, и запоминайте. Эту герань нужно поливать каждый день, обязательно каждый день, понимаете, ну или что там с ней ещё делать? Я в цветах не мастак. В общем общаться с ней ежедневно вам теперь необходимо. И когда трогаете или поливаете то вспоминайте мужа. Но не плачьте, лучше вспоминайте хорошее. Как вы с ним познакомились. Как он смеялся. Как пахло море в тот день, когда вы первый раз пошли на набережную. Это будет цветок его памяти. Пока он жив — и память жива. А если засохнет…

Я не договорил.

— Я поняла, — сказала она тихо. — Каждый день вспоминать хорошее. Я попробую. Спасибо вам. Думаю у меня получится.

— Вот и отлично, — я подхватил вантуз и направился к выходу довольный своим решением. — Если что — звоните в ЖЭК. Мы всегда рядом! — прям блин слоган получился.

Когда мы вышли на набережную, Саня долго молчал, а потом вдруг хлопнул меня по плечу так, что я едва не выронил вантуз.

— Николаич! — сказал он с восторгом. — Ты прямо как доктор! Я сначала не понял, что ты делаешь. Думал просто вытолкнешь её и делов. А ты — раз! — и цветок приспособил. да как ловко. И всё прошло, тишина сразу, и женщина вроде ожила. Я бы так не смог. Я бы просто вытолкнул духа — и всё. А ты молоток, надо ж так завернуть, головастый ты, Громов, мужик!

— Вытолкнул бы и она бы вернулась, — сказал я. — Плакальщица же ты сам сказал питается горем. Пока горе есть то будет и плакальщица. А горе у неё настоящее, Сань. Не наигранное. Она мужа потеряла. Тут таблеткой не поможешь и вантузом не вытолкнешь. Тут нужно что-то другое. Вот я и придумал как смог.

— Ну да, — согласился Саня. — Я потому и говорю ты как доктор. Ты не просто духа прогнал, ты человека вылечил. Ну, или начал лечить. Это, знаешь, не каждому дано. Иваныч, ты извини, но я тебя до этого случая как-то не очень воспринимал всерьёз. Думал вот мужик как мужик, ну, память потерял, ну, бывает. А ты, оказывается, ещё и вот так умеешь.

Я усмехнулся и подумал, что если бы Саня знал, что «Иваныч» на самом деле — сисадмин из будущего, он бы, наверное, ещё больше удивился. Но вслух ничего не сказал. А то меня самого лечить в жёлтый дом отправят.

Я глянул на часы, модная «Монтана» показывала без четверти одиннадцать. До обеда ещё оставалось время.

— Ну что, — сказал я, — теперь к Клавдии? Может быть хоть сегодня она дома?

— Теперь к ней, — согласился Санька. — Только давай без пирожков сегодня, а то я после Софьи Марковны до сих пор сытый. Ты как хочешь, а я в столовую не пойду.

— Договорились, — кивнул я хоть и удивился тому что прожорливый Коростылëв отказывается от обеда.

Мы бодрым шагом двинулись в сторону Восьмой линии. Я шагал и думал о том, что сегодняшний вызов был не похож на предыдущие. Он был совершенно другим, но мне как я выкрутился понравилось.

Я вспомнил Анну Фёдоровну — бледную, с тёмными кругами под глазами, кутающуюся в платок. Вспомнил, как она смотрела на герань, которую я превратил в якорь для её памяти. И вдруг подумал: а что, если это и есть моё настоящее призвание? Не просто гонять духов вантузом, а помогать людям справляться с тем, что их мучает?

— Николаич! — голос Сани вырвал меня из размышлений. — Мы пришли, ты чего задумался то?

Я поднял голову. Передо мной был знакомый дом — Восьмая линия, тридцать семь. Дом, где меня встретила новая реальность. Мы поднялись на девятый этаж. На этот раз лифт, к моему удивлению, работал, видимо, починили наконец, — но мы по привычке пошли пешком, а мне так это ещё и полезно, я ж вроде как худею, но пока что-то незаметно. На площадке перед дверью Клавдии Петровны я остановился, перевёл дыхание и постучал.