Сантехника вызывали? - Алекс Купин

— Учту, — пообещал я.

Мы помолчали. Лёха отпил воды из гранёного стакана, стоявшего на тумбочке среди пузырьков с лекарствами, и вдруг прищурился глядя на меня.

— А ты что, с баньши своей так и не разобрался?Не рассказываешь мне ничего об этом.

— Не разобрался, — признал я. — Клавдии Петровны дома не оказалось. Наверное, в гастрономе ещё, смена до вечера. Завтра попробую снова. Но я тут кое-что узнал, вот думаю как бы мне выведать все получше.

— Что узнал?

— Так я ж уже утром говорил, про сервиз то который она вроде как украла.

Лёха нахмурился и отставил стакан.

— Напомнишь, а то после этих шушунов в голове все перемешалось.

Я еще раз подробно пересказал ему всё, что услышал в субботу от Нины Павловны в гастрономе: про старинный сервиз царских времён, про то, как Клавдия якобы выманила его у Михалны, про то, что старуха плакала и считала это последней памятью о родителях. Лёха слушал внимательно, не перебивая, только желваки на скулах заходили.

— Вот оно что, — сказал он, когда я закончил. — Слушай, Иваныч, я кажись вспомнил о чем речь, я ж говорил вроде что был у нее по заявке, так она мне каким-то сервизом хвалилась.

— И что, Клавдия правда могла его забрать? Сам ты как думаешь?

— Клавдия — баба хваткая, — Лёха покачал головой и поморщился — видимо, движение отдалось в больной голове. — Я не удивлюсь, если правда что-то там было промеж них. Она в гастрономе работает, а там связи, дефицит, всё такое. Могла и подарками задобрить, могла и уговорить. Старухи доверчивые, особенно одинокие. Михална-то совсем одна была, никого у неё не осталось, сын и тот уехал. А Клавдия — она умеет подход найти. Но ты с ней аккуратнее, Николаич. Она женщина непростая. Участковый наш, Фёдор Иваныч, с ней тоже дело имел — не знаю, правда, какое, но что-то было. То ли по работе, то ли по личному. Ты у него спроси при случае, он, может, расскажет.

— Спрошу, — сказал я.

Лёха хотел добавить что-то ещё, но в этот момент дверь палаты приоткрылась, и на пороге возникла медсестра. Вид у неё был строгий, а руки упёрты в бока.

— Товарищ, — сказала она, обращаясь ко мне, — время посещений закончилось. Больному нужен покой. У него сотрясение, ему вредно волноваться. А вы тут разговоры разговариваете, а он весь бледный уже стал. Всё, всё, попрощались и на выход, — взгляд у нее был до того суровый что спорить я не стал.

Поднялся, взял вантуз, прислонённый к ножке кровати, и кивнул Лёхе.

— Поправляйся, Лёх. Каску я тебе оставлю, — я поставил синюю каску на тумбочку рядом со стаканом. — Завтра ещё зайду, если получится.

— Заходи, — Демидов слабо улыбнулся. — И с баньши этой разберись. Не дело это — когда душа покойника мается. Михална, конечно, старуха была вредная, но не заслужила она такого. Да и Клавдия, если правда виновата, пусть вернёт, что взяла. Глядишь, и баньши сама уйдёт.

— Разберусь, — пообещал я и отсалютовал коллеге выходя за дверь.

Медсестра проводила меня до лестницы и проследила, чтобы я действительно ушёл, а не остался курить на площадке, а потом рванул обратно. Но я как законопослушный гражданин спустился в вестибюль и вышел на крыльцо.

На улице уже смеркалось. Августовский вечер был прохладным, с Невы тянуло сыростью, но мне это время года как ни странно нравилось. Я постоял немного, прикидывая, не пойти ли сразу домой, к Кузе, который наверняка заждался, но потом вспомнил про дядю Стёпу. Девятнадцатая линия была в целом совсем недалеко, минут пятнадцать пешком. И подумав решил, что совет старого сантехника мне бы сейчас не помешал. Я перехватил вантуз поудобнее и зашагал в сторону Девятнадцатой линии.

Дом четырнадцать оказался старой, ещё дореволюционной постройки, четырёхэтажным, с облупившейся штукатуркой и покосившимся козырьком над подъездом. Я поднялся на второй этаж, нашёл нужную дверь, обитую чёрным дерматином, с цифрой «2», нарисованной белой краской прямо на обивке, — и постучал.

Дверь открылась не сразу. Сначала за ней послышались шаги, потом старческий голос спросил: «Кто там?» — и только после моего ответа дверь отворилась.

На пороге стоял дядя Стёпа, в растянутых на коленках трениках, поверх которых был накинут старый пиджак с заплатанными локтями, и в тапочках. Без очков, в домашней обстановке, он выглядел меньше и суше, чем в больнице.

— Николаич! — он широко улыбнулся. — А я уж думал, не придёшь. Ну, проходи, проходи. Чего на пороге стоять? Чайник как раз только вскипел, как чувствовал, что гости будут да поставил, — кажется он был мне искренне рад.

Я зашёл в квартиру. Она была маленькой, двухкомнатной, обставленной старой, но добротной мебелью — книжный шкаф с потрескавшимся лаком, круглый стол под вязаной скатертью, кровать с никелированными шарами на спинке. На стене висела фотография в рамке — пожелтевшая, с обтрёпанными краями, — на ней была изображена молодая женщина с высокой причёской и мужчина в гимнастёрке. Я подумал что это он с женой в молодости.

— Садись, — дядя Стёпа указал на стул у стола. — Чай пить будем. У меня и печенье есть, и варенье — смородиновое, сам варил. Жена то как померла, так я все сам. Мне многие советуют хозяйку среди вдовушек поискать, но я не хочу, — брошенный в сторону фото взгляд подтвердил мои догадки.

Я сел, прислонив вантуз к стене, и огляделся. Квартира была чисто прибранной, уютной, и хоть и чувствовалось, что хозяин живёт здесь один, но было видно что не запускает хозяйство.

Степан Семенович засуетился у плиты, разливая чай. Я заметил, что обрубок был аккуратно прикрыт кожаным чехольчиком — видимо, чтобы не травмировать культю. Он поставил передо мной кружку с отбитым краем, пододвинул сахарницу и вазочку с печеньем, а сам сел напротив.

— Ну, рассказывай, — сказал он. — Как твои дела? Как баньши? Сосед гооврил, что кого-то из ваших шушуны потрепали.

— Потрепали, коллегу моего, Лешку Демидова, — подтвердил я. — Но живой, в больнице лежит, в той же, где мы с вами были.

— Живой — это главное, — дядя Стёпа кивнул. — А ты что как, вспоминаешь? Или пока на авось как многие?

— Да пока скорее на авось, я