Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Вздохнув, Торгрим снял теплую куртку, завернул Торвейг, поднял ее на руки. Рыжие волосы свисали чуть не до земли, из носа текла тоненькая струйка крови. Торгрим поудобнее перехватил обмякшее тело, устроил голову берсерки у себя на плече, понес. От волос Торвейг пахло тающим снегом, лесным мхом и кровью. Судорожно рыдающая Мерет, заикаясь и всхлипывая, показала на овраг. При виде тела Вигмарра с размозженным затылком Рагнар, казалось, впал в оцепенение. Но твердой была его поступь и сухими глаза.

Хакон присел на корточки рядом с Рансу, про которую все забыли. Финка дышала полуоткрытым ртом, разбитое лицо все было в запекшейся крови, но руки-ноги целы. Воин вскинул ее на плечо – не бросать же на этой проклятой поляне, даже если она и ведьма, как говорил Вигмарр. Эту охоту в Винтерхейме запомнят навсегда.

Поспешно собрали лагерь. Виглафу перевязали жестокие раны, тело его брата зашили в холстину. Торвейг не приходила в себя, на всякий случай ее крепко связали. Мерет, с опухшим от бесконечных слез лицом, севшим голосом поведала страшную историю. Они с Виглафом, дескать, пошли на заимку – в том, что жених с невестой милуются, греха нет. Но на поляну вдруг пришли Вигмарр и Торвейг со своей финкой. Мерет не слышала их разговора, только Торвейг вдруг обратилась громадной медведицей и набросилась на брата! Зашвырнула его в овраг – посмотрите, вот и следы зубов на руке! Вигмарр упал и не поднялся больше. Виглаф кинулся на помощь, но взбесившаяся девка, снова став человеком, схватила меч убитого брата и накинулась на второго! Виглаф принял бой…

Мерет снова заплакала беззвучно. Ее слушали. Рагнар с серым лицом, Гудред, время от времени опасливо оглядывавшийся на лежащую навзничь берсерку, суровые воины, что прошли со своим хёвдингом сотню жестоких схваток. Каждый готов был отдать за Рагнара жизнь, но ни один не мог сейчас облегчить его горе. Когда сестра убивает братьев – захочешь вообразить беду страшнее, да не вдруг и получится. Кое-кто вспомнил гибель Атли Камнелома: того тоже задрал взявшийся будто ниоткуда медведь. И это Вигмарр первым сказал, что Торвейг – оборотень, но ему никто не поверил, решили, что с пьяных глаз несет околесицу. Тяжко было Гудмунду, отцу Атли, – но Рагнару сейчас стократ горше. Вот и кончилась его удача.

Хакон так и не выдумал, куда положить финку, и занялся делом – смыл с лица девушки кровь, вправил нос. Рансу застонала от боли, свела тонкие брови.

– А она? – спросил Хакон, кивком головы указывая на раненую. – С ней что?

Мерет, казалось, не сразу поняла, о чем он ведет речь.

– Не знаю, – прошелестела она. – Когда Торвейг зарубила Виглафа, у меня в глазах потемнело. Верно, финка хотела вмешаться. Это… медведица… она…

Разумные слова кончились. Мерет попыталась вытереть слезы, но схватилась за грудь и осела наземь. Силы покинули ее.

Зато очнулась Рансу. Открыла левый глаз – правый, заплывший, превратился в узенькую щелочку. Шевельнула разбитыми губами, по щекам потекли слезы. Встала, шатаясь, держась за живот, поковыляла прочь. Никто не препятствовал, но следить следили. Рансу встала на колени рядом с бесчувственной Торвейг, протянула было дрожащую руку убрать с лица подруги волосы, но тут ее вырвало кровавой желчью. Финка свалилась на грязный снег.

– В цепи обеих, – тихо сказал Рагнар. Это были его первые слова за все это страшное утро. И поднялся, властно взмахнул рукой. – Идем домой.

Для Виглафа соорудили носилки: между крепких жердей распялили кожаный полог, подобрали двух самых спокойных лошадей. На одной из них ехала Мерет, точила слезы, глядя на бледное лицо жениха. Впрочем, рана Виглафа не была такой опасной, как показалось вначале, хотя крови он потерял немало. У Рагнара самую чуточку отлегло от сердца. Ему еще предстояло сказать любимой жене, что отныне у них один сын… и дочь-братоубийца. Есть ли на свете слова, могущие описать горе матери, которой везут тело сына?

Связанную Торвейг перекинули через лошадиный круп. Хакон помог Рансу натянуть на нее рубаху и порты. Кривясь от боли, маленькая финка вычесала подруге грязь из волос, заплела косу, чисто умыла лицо. После этого ей тоже связали руки и усадили на лошадь. Рансу все пыталась что-то сказать, но распухшие губы и прикушенный язык лишили ее внятной речи, время от времени финка выплевывала кровавые сгустки. Оглушенная Торвейг выглядела невредимой, но в себя не приходила. На ее темени сидела большущая шишка.

Рагнар ехал на своем широкогрудом Хуги, горбясь в седле, будто старик, что видел семь десятков зим. Каким слепцом он был, радуясь неожиданному превращению Торвейг из обычной девчонки в могучего воина! Ему бы, дураку, понять, что это не дар богов, а порча и злая волшба. И следить за дочерью, каждый шаг ее стеречь… Сам кругом ты виноват, ярл! Воспитал братоубийцу! Всему роду позор и поношение, вовек теперь не отмыться от такого.

Он сам будет судить свою дочь. Чтобы видели люди, что есть в Винтерхейме и правда, и справедливость. Он сам спросит у Торвейг, какая сила заставила ее поднять оружие против братьев. Да, они не ладили с Вигмарром, да, он отказался брать ее в хирд. Но разве за это убивают? А Виглаф чем провинился? Стоило несчастному отцу закрыть глаза, раз за разом вставала страшная картина, увиденная на заимке: Торвейг с окровавленным мечом в руке склонилась над Виглафом, а вокруг – медвежьи следы. Рагнар теперь до смерти этого не забудет. И не простит.

Правая рука Вигмарра была прокушена медвежьими зубами. В Рогаланде медведь растерзал Атли. Когда Рагнар вернулся из похода, Торгрим-кузнец поведал ему о гибели Фроуда и чужаков, что пытались выкрасть Рансу. Упрямая финка тогда отмолчалась: знать, мол, ничего не знаю, что за люди да откуда. В беспамятстве была, сомлела от страха, никакого медведя не видела. Теперь-то ясно, что покрывала подругу. Торвейг была на заимке. Была в Рогаланде на тинге. Была в Винтерхейме. Торвейг безумна.

Рагнар скрипнул зубами. Его дочь – чудовище. Их с Гуннхильд единственная дочь. Что делать, боги?! Всеотец Один, не пожалевший глаза, чтобы обрести мудрость, направь и вразуми! Воин стиснул в кулаке серебряный молот на шее. Огненный Тор, твой гнев разит без пощады злобные порождения тьмы! Так обрушь его на голову той, что обагрила руки кровью братьев!

Госпожа Гуннхильд вместе с верной Силье стояли у тесаных ворот Винтерхейма, будто предчувствуя страшное. За их спинами толклись все остальные. Взволнованный Сигват-ярл искал взглядом дочь. Он не поехал на злополучную охоту, порешив дожидаться в Винтерхейме. Право