Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

– Эй, кузнец! – позвала вдруг Торвейг.

– Чего тебе?

– Это ты меня ринул там, на поляне?

– Да, я.

– Силен. Только до Мерет я все равно доберусь. Вот тебе мое слово, Торгрим. Я убью ее. Раздавлю, как гадюку. Вот этими вот руками. – Торвейг зазвенела цепью.

– Ага, доберешься, – хмыкнул Торгрим. – А я стану ярлом и буду водить по морю боевые корабли. В нужник пойдешь, медведица?

Торвейг открыла рот сказать что-нибудь язвительное, но в голову ничего не пришло.

Осмотрев Виглафа, Рансу поняла – дело плохо. Как повелось, его напоили крепким отваром из трав и лука. От раны на груди исходил тяжелый дух лука и запекшейся крови, он был слышен даже сквозь повязки. Кожа Виглафа была горячей на ощупь. Рансу подумалось, что такая же горячая кожа была у Торвейг, когда та перекидывалась из медведя в человека. Только вот в теле берсерки бродила упругая и звонкая сила, наполняя веселым огнем ее жилы, а Виглаф страдал от лихорадочного смертного жара.

Госпожа Гуннхильд и Рагнар сидели у ложа сына. Силье стояла у двери. Это она предложила привести Рансу, а измученная горем Гуннхильд не стала прекословить.

– Я должна вскрыть рану, чтобы выгнать гной, – сказала финка, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Потом я зашью ее. Найдется шелковая нитка?

Силье кивнула.

– Только мне понадобятся травы из моего короба. И мазь на свином жире, которую я варила осенью.

Силье отправилась за коробом.

– Если Виглаф выживет, – сказал Рагнар, – то я сохраню тебе жизнь.

– Торвейг ни в чем не виновата, – твердо проговорила Рансу. – Она спасала меня и брата. Братьев.

– Братьев?! – хрипло крикнул Рагнар. – Вигмарр мертв!

– Торвейг спасала Виглафа от Вигмарра. А Вигмарра – от самого себя.

– Ладно, девка. – Рагнар поднялся. – На суде свое слово скажешь. Вас обеих выслушают.

– Твоя дочь сидит на цепи, ярл. Ладно ли? – не унималась Рансу.

– Моя дочь оборачивается диким зверем! Это как?! Уж не ты ли ее околдовала?

Вернулась Силье с лубяным коробом, осторожно поставила его у ног финки. Рагнар вышел, женщины остались втроем.

– Не тревожься, госпожа. – Рансу хотела улыбнуться, но только скривила губы. – Виглаф будет жить еще долго. Он научит сражаться младшего брата, которого ты носишь во чреве.

Гуннхильд хотела спросить, откуда финке про то ведомо, но вместо этого спросила совсем другое:

– Будет мальчик, правда? Я ношу сына?

– Будет сын. Синеглазый, но с черными волосами, как у тебя.

Гуннхильд склонилась над Виглафом, помогая срезать пропитанную кровью повязку. Рансу вынула свой неразлучный костяной ножик, потерла его какой-то резко пахнущей травкой. Достала чистых и мягких тряпок, глиняный горшочек с мазью, кувшинчик с темным отваром, опустила в него нитку. Поддернула повыше рукава, закрыла глаза, глубоко вдохнула. И на выдохе двумя быстрыми и резкими движениями вскрыла рану на безобразно вспухшей груди Виглафа. Кровь и гной брызнули в лицо женщинам, Виглаф застонал, скрежетнул зубами. Рансу спокойно утерлась, а Гуннхильд никак не могла вдеть нить в игольное ушко, пальцы не слушались.

Когда финка свела края раны и принялась ловко накладывать короткие косые стежки, Гуннхильд помимо воли отметила, какие легкие у нее руки. Но вот наконец последний узел был завязан, Рансу выпрямилась, смахнула пот со лба, закрыла свой короб. Гуннхильд коснулась губами лба сына, и ей показалось, что жар начал спадать. А может, несчастной матери просто так хотелось верить в чудо?

– Как Торвейг? – спросила Силье. Для Гуннхильд спросила.

– Она невиновна, – повторила финка. – Она никого не убивала.

– Но ведь все видели ее с мечом Вигмарра в руках!

– Когда Вигмарр… – Рансу сглотнула, поморщилась, – ударил меня, я позвала Торвейг на помощь. А больше я ничего не видела.

Силье-рыбачка недоверчиво покрутила головой, Гуннхильд отвернулась.

Обратно Рансу шла одна, да не с пустыми руками: маленькая финка несла деревянное блюдо с жареным мясом и крынку молока. За пазухой лежали пирожки с репой и луком.

Торгрим не стал ее приковывать и даже предложил переночевать в кузнице. Финка отказалась, но учтиво поблагодарила. Тогда кузнец сложил им небольшой костерок.

Он еще видел, как Торвейг пережевывает мясо, а потом кормит им финку с ладони, точно малого ребенка. Впервые в жизни Торгрим почувствовал себя одиноким, да он и был сиротой без роду без племени. Тогда и решил молодой кузнец пойти в вик вместе с другими воинами, стать одним из многих на драккаре, обрести братьев, за которых не жаль будет отдать жизнь. Отец, случалось, хмурился на такие разговоры, но только и он ногу потерял не на охоте, не на зимней рыбалке, а в жарком морском бою! Что Торгрим видел в этой жизни – закопченную кузню да стены Винтерхейма? Кузнец любил свое ремесло, но, как и все юноши, мечтал о воинской славе. И о дальних морях, за которыми лежат чудесные земли.

Торвейг знала, что ее ждет суд богов. Вряд ли ей дадут поединок, в бою один на один с ней здесь с ней сравняются немногие.

– Торгрим! – негромко позвала она. Села, поудобнее пристраивая скованные руки. Рансу-финка, закутавшись в одеяло, закрыла глаза.

Кузнец подошел, уселся рядом:

– Чего тебе?

– Торгрим… – Торвейг облизнула пересохшие губы. – Я, может, погибну завтра, а меня даже не целовал никто… так ничего и не узнаю.

Неожиданно.

Кузнец наклонился к Торвейг, обхватил ее за плечи, коснулся губами горячих искусанных губ. Девушка закрыла глаза, подалась к нему всем телом… Торгрим отстранился.

– Ничего не чувствую, – разочарованно протянула Торвейг. – Это всегда так?

– Глупая ты, – усмехнулся парень. – Хоть и медведица.

– Сам дурак. Хоть и сильный.

Помолчали.

– Ты видел когда-нибудь божий суд? – спросила берсерка.

– Сам не видел. – Кузнец уселся на землю, скрестив ноги. – Отец рассказывал. Говорил, доставали из кипятка горячие камни и несли.

– Далеко?

– Несколько шагов вроде. А потом смотрят, что у кого с руками. Боги же не ошибаются? В их власти оправдать невиновного.

– Я бы предпочла поединок, – вздохнула Торвейг. – Если боги не ошибаются, победит тот, кто прав.

– Думаешь, найдется много охотников драться с берсеркой? И с… оборотнем? – Торгрим понизил голос.

– Ты бы дрался? Бился бы со мной на железе, а?

Шевельнулась Рансу, застонала во сне. Торвейг с тревогой заглянула в лицо подруге, неловко повернулась, толстая цепь звякнула. Кузнец ушел.

Глава 7

Посмотреть на суд пришли, кажется, все. Даже ослепшая к старости повитуха Нанна приковыляла, опираясь на клюку. Трэли побросали работу, что уж говорить о свободных – мужчины и женщины из Винтерхейма и ближних селений стали приходить затемно. Маленькие дети жались к ногам матерей, а те негромко рассказывали им о произошедшем. Не будь Винтерхейм погружен в скорбь, для