Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Увидев батюшку, Мерет снова зарыдала. А Гуннхильд… Гуннхильд сделала три шага, заглянула в каменное лицо мужа. Потом коснулась потускневших кудрей Виглафа, погладила его по щеке. Она была женой викинга, Гуннхильд, дочерью и матерью северных воинов. Она не стала биться и рыдать. Только увидев тело своего второго сына, тяжело шатнулась, оперлась на руку Сигвата и плечо Силье.

– А Торвейг? – выговорила Гуннхильд будто через силу. Темные глаза жены стали будто еще темнее.

– Это Торвейг сделала! – выкрикнула сквозь слезы Мерет. – Братоубийца!

Люди зашумели. Заплакала женщина, потом еще одна. Беда пришла в Винтерхейм.

– Это правда? – тихо спросила Гуннхильд мужа.

Рагнар потрясенно кивнул.

– Тогда… лучше бы мне было родами помереть, – прошептала его жена.

– Нет, – еле ворочая языком, прохрипела Рансу-финка. – Не так, ярл!

И закашлялась, скорчилась в седле.

Рагнар нашел взглядом Торгрима-кузнеца. И повторил свой приказ.

– Заковать обеих.

Кузнец кивнул. Цепи у него были.

Заплаканная Мерет пала на грудь отцу. Сигват гладил ее по голове унизанной перстнями белой рукой, говорил что-то успокаивающее. Силье уложила Гуннхильд в постель – ноги отказывались держать хозяйку, молча заварила сушеную мяту и чабрец. Когда женщина закрыла глаза, Силье неслышно выскользнула из дома, но оставила дверь открытой, чтобы приглядывать за госпожой. Вытрясла из Олафа подробности случившегося кошмара, в ужасе обхватила голову руками. Гуннхильд непраздна сейчас, она так хотела подарить мужу сына. Увидит ли свет это несчастное дитя?

Эрна грела воду и тоже ревела, размазывая слезы по щекам. Ей было до ужаса жалко Виглафа, некогда такого красивого и полного жизни. Да и Вигмарра тоже, хоть она и мало радости от него видела. И Мерет, которой она так завидовала. Забрасывая в колодец ведро, Эрна нет-нет да и поглядывала в сторону кузницы. Рядом с ней был врыт в твердую землю крепкий столб с железным кольцом, к нему привязывали лошадей, которых требовалось подковать. Сейчас к столбу привалилась Торвейг, а Торгрим заклепывал на ее ноге железное кольцо, цепь от которого тянулась к столбу. Руки он ей уже сковал за спиной. Финка смирно сидела рядом.

Хирдманны Рагнара затопили баню. Но никто не веселился, не ухал молодецки, валясь в снег или выливая на себя ведро ледяной воды. Банный жар не мог разогнать тяжких мыслей. Рыжий Олаф время от времени со вздохом проводил рукой по бороде и крутил головой, будто отказываясь верить в произошедшее.

Рагнар сидел на полу у ложа Гуннхильд в темноте, держа ее за руку. Рядом сидел Оттар, ему уже все рассказали. Эта беда – из разряда непоправимых. Словами такому горю не поможешь, да и вообще ничем не поможешь.

Женщины тихо собирали на стол, готовили невеселую трапезу. Тело Вигмарра, обложенное льдом, лежало в холодном погребе.

Натаскав воды, Эрна пошла в кузницу. Таращась на изуродованное лицо Рансу, прикованную за ногу к тому же кольцу, что и Торвейг, она не заметила, как берсерка пришла в себя. Повела плечами, цепь звякнула.

– Эй!

Эрна взвизгнула и шарахнулась прочь. Мрачный Торгрим вышел из кузницы.

– Воды дай, – хрипло сказала Торвейг, облизав потрескавшиеся губы. Под глазами у нее залегли тени, щеки провалились.

– Нет! – Эрна отвернулась.

Кузнец вынес глиняную кружку, дал прикованной девушке напиться. Наполнил кружку еще раз и дал финке.

– Я никого не убивала, – сказала Торвейг. – Эта змея Мерет лжет!

Торгрим смотрел на нее сверху вниз. В синих глазах Торвейг не было страха, не было раскаяния, но была боль. И жгучая ярость.

– Я невиновна.

– Ты медведица, – совсем тихо сказал Торгрим. – Это ты была тогда в лесу. Это ты убила Фроуда. И Атли?

Торвейг замотала головой так, что зазвенела цепь.

– Фроуда. И тех, других. Но я не трогала Атли! И братьев не убивала, клянусь.

Торгрим покачал головой.

– Не веришь мне? Дурак! Рансу была там с самого начала! Она все видела. Рансу позвала меня. Позвала на помощь! Это Вигмарр хотел убить брата. И Рансу. Из-за Мерет.

– Рансу – из-за Мерет? – недоверчиво переспросил парень.

Торвейг бешено сверкнула глазами и сердито сплюнула под ноги кузнецу. Можно ли быть таким тупым?!

– Я хочу поговорить с отцом. Приведи его! Слышишь?

– Болят руки?

– Да провались ты! Нет!

Когда совсем стемнело, Торгрим принес прикованным к столбу девушкам по толстому одеялу. Они вместе улеглись на одно, прижались друг к другу, накрылись другим. У Торвейг наверняка затекли вывернутые назад кисти, хоть она и не признается никогда. «Надо перековать по-другому, – подумал Торгрим, – ослобонить. Берсерка ты или даже оборотень, но прочная железная цепь хоть кого удержит».

На следующий день Рагнар не пришел, не пришел и на третий. Будто напрочь забыл про дочь. Кузнец попросил Эрну принести еды. Та притащила горшок с пустой кашей, какой кормят трэлей, и черствого хлеба. Рансу не могла жевать, и Торгрим раздобыл для нее простокваши, а вот Торвейг съела все и подобрала хлебом остатки каши со стенок. Вместе с Эрной, державшейся на почтительном расстоянии, по очереди сводил пленниц в нужник. Торвейг вела себя смирно, молчала и ни на кого накидываться вроде не собиралась. Только раз подняла голову, взглянула на Эрну:

– Что с Виглафом?

Служанке не хотелось разговаривать с братоубийцей, да и страшно было, чего уж тут скрывать. Пересилило желание явить себя перед Торгримом разумной и храброй. Поджав губы, Эрна ответила:

– В беспамятстве он. Силье говорит, жар не сходит.

Это было правдой. Рана Виглафа воспалилась, он метался в горячке, бледнел и словно бы таял. Будто тяжкий жар потихоньку сводил его в мир мертвых, забирая силы.

– Рану очистили? – подала голос финка.

– Думаешь, ты здесь одна в ранах понимаешь? – насмешливо подбоченилась Эрна. – На себя бы сейчас посмотрела, страшнее старухи Хель!

– Сейчас не о том речь.

Вечером, совсем в сумерках, явилась Силье. Торвейг вяло повернула голову, но ничего не сказала. Ее душу точила обида на отца с матерью: родную дочь даже слушать не захотели, а Мерет, Мерет поверили?! Ужас содеянного Вигмарром не сразу дошел до сознания берсерки. Девушка содрогнулась: знать, наступают последние времена и недалека гибель мира, знать, качается великий ясень Иггдрасиль, если родич на родича идет… Один брат Торвейг хотел убить другого, но сам погиб, а обвиняют ее! Да опоздай Торвейг на дюжину шагов, не бывать в живых ни Виглафу, ни Рансу!

Силье присела на корточки рядом с финкой, внимательно осмотрела ее лицо, утерла красные глаза концом платка.

– Виглаф умирает. Я не знаю, переживет ли ночь.

Торвейг поняла, почему к ней никто не пришел.

– Можно мне взглянуть на рану? – спросила финка.

Молчаливый Торгрим расклепал цепь, Рансу, прихрамывая,