Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

вагона. Во владимирском НИИ он чувствовал себя на своем месте. Там он был инженером, решающим понятную техническую задачу. Но здесь, на подступах к Москве, реальность начинала давить на него всей своей абсурдной, временной массой.

Ему тридцать пять местных лет. Но он из две тысячи двадцать шестого года. А где-то там, за окном, в одном из московских спальных районов сейчас живут его родители. Совсем молодые. Студенты. Маме сейчас должно быть около двадцати. Отцу — двадцать два. Они, возможно, прямо сейчас едут в метро, смеются, пьют газировку из автоматов.

У Алексея перехватило дыхание. До этого момента мысль о родителях как-то терялась за чертежами и бюрократическими войнами. Но сейчас, въезжая в их город, он столкнулся с пугающей уязвимостью своего положения. Что будет, если он случайно встретит их на улице? Узнает ли он мать в двадцатилетней девчонке? А главное — что он сделает? Окликнет? Пройдет мимо? Желудок мучительно свело от одной мысли о физическом столкновении с собственным прошлым.

И был еще один слой этого кошмара. Человек, в чьем теле он сейчас находился. Тот, первый Алексей Морозов образца семьдесят шестого года. У него ведь тоже, судя по личному делу, были родители. И они тоже жили в Москве. Что стало с ними? Знают ли они, что их сын стал совершенно другим человеком? Морозов старательно избегал любых поездок по старому адресу прописки этого тела, сославшись на тяжелый разрыв отношений с родней в прошлом. Но теперь город брал его в кольцо.

Улыбка Анны погасла. Она перевела взгляд от окна на Алексея, подалась вперед и мягко положила ладонь на его напряженное предплечье.

— Лёш? — тихо спросила она, чтобы не привлекать внимание спорящих о чем-то Громова и Олега. — Ты побледнел. Тебе плохо? Душно? Давай я попрошу у проводницы холодной воды.

Морозов моргнул, возвращаясь в реальность. Он посмотрел на её тонкие пальцы, лежащие на его рукаве, и заставил себя сделать медленный выдох.

— Все нормально, Аня, — он натянул на лицо привычную маску усталого спокойствия. — Просто… не люблю поезда. Засиделся. Думаю о завтрашнем техсовете в МИЭТе. Предстоит тяжелый разговор.

— Мы их раскатаем! — жизнерадостно встрял Громов, услышав конец фразы. — Лёша, с нашей системной шиной мы там произведем фурор. Я захватил распечатки своего бейсика. Пусть столичные академики посмотрят, как мы в провинции пишем компактный код.

Алексей только слабо улыбнулся уголками губ. Он-то прекрасно знал, что столичные академики смотрят не на компактный код, а на печати, связи и должности.

* * *

Площадь трех вокзалов встретила их раскаленным асфальтом и оглушительным, многоголосым гулом. Но стоило им спуститься в метро и вынырнуть на станции «ВДНХ», как город изменился до неузнаваемости.

Москва тысяча девятьсот восьмидесятого года перед самым открытием Олимпиады была похожа на искусственную, пластиковую декорацию к фантастическому фильму. Улицы были вычищены с пугающей тщательностью. Нигде не было видно ни привычных пьяниц у пивных ларьков, ни суетливых фарцовщиков, ни очередей за дефицитом. Милицейские патрули в парадной белой форме встречались на каждом перекрестке. Город казался просторным, светлым и совершенно… неживым. Всех «неблагонадежных» элементов, хулиганов и даже часть обычных школьников вывезли за сто первый километр или в пионерлагеря, чтобы не портили картинку перед иностранными гостями.

Они шли по широкому проспекту Мира, и Громов, крутя головой, продолжал свой абсурдный счет.

— Тридцать восемь, тридцать девять… О, смотри, огромный на растяжке! Сорок.

Их путь лежал к гостинице «Космос». Когда это колоссальное, изогнутое полумесяцем здание из стекла и бетона выросло перед ними, даже циничный Морозов почувствовал легкий укол восхищения. Построенный французами специально к Олимпиаде, «Космос» выглядел так, словно инопланетный дредноут приземлился посреди советской застройки. Темные тонированные стекла слепили на солнце, перед центральным входом били каскадные фонтаны, а у стеклянных вращающихся дверей парковались глянцевые «Икарусы» и черные правительственные «Волги».

Они остановились на площади перед гостиницей, оглушенные этим великолепием. Олег Тимофеев с опаской поправил на плече тяжелую сумку с вещами.

— Слушайте, а нас туда вообще пустят? — пробормотал он, глядя на швейцара в ливрее, который галантно открывал дверь перед группой иностранцев в ярких шортах. — У нас командировочные из провинциального НИИ. Может, это только для интуристов?

— У нас забронировано через министерство, — отрезал Морозов, подхватывая свой портфель. — Седых поднял все свои связи, чтобы выбить нам здесь номера. Идемте.

Прежде чем зайти внутрь, они подошли к яркому, сияющему новизной ларьку у подножия гостиницы. В витрине, словно драгоценности в музее, стояли невиданные вещи: красные баночки «Кока-Колы», импортные сигареты «Мальборо» в твердых пачках, пакетики с орешками. Громов сглотнул, достал из кармана мятый рубль и уверенно шагнул к окошку.

— Девушка, две «Колы» и пачку «Мальборо», пожалуйста.

Продавщица — женщина с высокой укладкой и абсолютно равнодушным, рыбьим взглядом — скользнула глазами по мятым рубашкам инженеров, задержалась на их потертых советских сумках и сухо, словно отчеканила:

— Продажа только за валюту. И только для членов иностранных делегаций.

Громов опешил, его рука с рублем зависла в воздухе.

— В смысле? А мы что, не люди? У меня деньги есть. Советские рубли!

— Молодой человек, не задерживайте очередь, — голос продавщицы приобрел металлические, угрожающие нотки.

В этот момент к ларьку подошел мужчина в клетчатом пиджаке, громко говорящий по-английски. Он небрежно бросил на блюдечко странную зеленую купюру. Продавщица мгновенно расцвела, её лицо озарилось заискивающей улыбкой, и она проворно выставила перед иностранцем холодные баночки и сигареты, что-то щебеча на ломаном английском.

Евгений медленно убрал рубль в карман. Его лицо пошло красными пятнами. Морозов молча положил руку ему на плечо и потянул в сторону входа в гостиницу. В этом маленьком эпизоде была сконцентрирована вся суть той «витринной» Москвы, в которую они приехали. Они были здесь чужими. Свои же люди за стеклом ларька, свои же милиционеры на улицах давали им понять: этот праздник не для вас. Вы — обслуживающий персонал, серый фон для красивой картинки.

Заселение прошло в тягучей, нервной атмосфере. Получив ключи с массивными пластиковыми брелоками, они бросили вещи в номерах. До вечерней электрички в Зеленоград, куда им нужно было ехать для разведки, оставалось несколько часов. Анна предложила прогуляться до ВДНХ, благо она находилась прямо через дорогу.

Выставка Достижений Народного Хозяйства оглушала. Солнце отражалось от позолоченных статуй фонтана «Дружба народов», струи воды разбивались в воздухе, окатывая гуляющих мелкой, приятной водяной пылью. Из репродукторов лилась бравурная музыка.

Они шли по широкой аллее. Громов уже отошел от унижения у ларька и увлеченно рассказывал Олегу, как именно он планирует доказать несостоятельность московских программистов. Морозов шел чуть позади, рядом