Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

Алексей слушал её голос вполуха, расслабившись под лучами солнца. Толпа вокруг была пестрой, живой.

И вдруг он остановился.

Его ботинок будто приклеился к асфальту. Воздух разом вышибло из легких.

В десяти метрах от него, у бортика фонтана, стояла компания молодых людей. Они смеялись, ели мороженое из бумажных стаканчиков. Один из парней — в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, с непослушными вихрами светлых волос — запрокинул голову и рассмеялся.

Это был смех, который Морозов слышал сотни раз в своем детстве. Это был профиль, который он видел на старых черно-белых фотографиях в семейном альбоме. Разрез глаз. Линия подбородка. Жест, которым парень поправил волосы.

Всё совпало с пугающей, математической точностью.

Голоса прохожих, шум воды и музыка из репродукторов разом слились в сплошной невнятный гул. Алексей смотрел на парня. Ладони мгновенно покрылись липкой испариной, а сердце ударилось о ребра так сильно, что перед глазами поплыли темные пятна.

«Отец», — пронеслось в голове. «Студент Бауманки. Конечно, он вполне может быть здесь».

Алексей сделал непроизвольный шаг вперед. Правая рука сама собой дернулась, словно желая дотянуться сквозь толпу, схватить за плечо, заглянуть в глаза и проверить. Спросить имя. Потребовать показать студенческий билет. Это было инстинктивное, животное желание человека, выброшенного из своего времени, найти хоть один родной якорь в этом чужом мире.

— Лёша? — голос Анны пробился сквозь ватный купол.

Её рука твердо сжала его локоть. Морозов вздрогнул, словно от удара током. Он перевел дикий, расфокусированный взгляд на Анну. Её глаза были полны тревоги. Она проследила за его взглядом, посмотрела на смеющуюся компанию у фонтана, потом снова на него.

— Кого ты там увидел? — тихо, очень осторожно спросила она, видя, как мелко дрожат пальцы Морозова. — Ты белый как полотно.

Алексей сглотнул вязкую слюну. Разум начал мучительно, со скрежетом возвращать контроль над телом. Что он делает? К кому он собрался идти? Даже если это он — что он скажет? «Привет, папа, я твой сын из будущего, дай мне микросхем»? Он не может вмешиваться. Одно неосторожное слово, одно влияние на эту линию времени, и тот Морозов, который должен родиться в девяностых, может просто не появиться на свет. Это был закон, который он установил для себя с первого дня.

— Никого, — голос Алексея был хриплым, чужим. Он силой заставил себя отвернуться от фонтана и посмотреть прямо в глаза Анне. — Просто… показалось. Обознался. Похож на одного человека из моего… старого отдела.

Анна не поверила ни единому слову. Она внимательно всмотрелась в искаженное страхом лицо всегда уверенного в себе инженера, но расспрашивать не стала.

— Пойдем, посидим на скамейке, — мягко сказала она, увлекая его в тень деревьев, подальше от аллеи. — Нам нужно обсудить план на завтра. Как мы будем пробивать броню этих зеленоградских бюрократов?

Морозов тяжело опустился на деревянные рейки скамейки. Ему потребовалось еще несколько минут, чтобы унять дрожь в руках. Он посмотрел на портфель, лежащий у него на коленях. Там были схемы. Там была его война. Там было единственное, что имело смысл в этой реальности.

— Броню мы будем пробивать логикой, Аня, — произнес он, и с каждым словом его голос становился всё тверже. Уязвимость отступала, сменяясь холодной злостью на самого себя за минутную слабость. — Мы придем к ним не просить. Мы придем предложить им архитектуру, до которой они додумаются только через пять лет. Если они не полные идиоты, они поймут, что мы экономим им миллионы рублей на НИОКР. В обмен на жалкую сотню кристаллов К580. Это честная сделка.

* * *

Зеленоград встретил их совершенно иной атмосферой. Если парадная Москва пахла дорогим парфюмом, пылью и раскаленным асфальтом, то город-спутник, раскинувшийся среди сосновых лесов, дышал озоном и строгой, академической тишиной.

МИЭТ был цитаделью. Комплекс зданий из красного кирпича, соединенных стеклянными переходами, выглядел монументально. Внутри царил дух элитарности. По коридорам, выстланным безупречно чистым линолеумом, ходили люди с умными лицами. Здесь не было суеты владимирского НИИ. Здесь пахло дорогой мастикой для пола, свежей типографской краской методичек и легким флером западной науки, который просачивался сюда сквозь железный занавес в виде переведенных статей из IEEE.

До начала технического совета оставалось полчаса. Морозов отправился в приемную ректората оформлять пропуска, оставив Анну изучать информационные стенды. Громов и Тимофеев, маясь от безделья, забрели в местную курилку в конце длинного коридора.

Курилка МИЭТ была не просто местом, где дымили. Это был неформальный клуб, где вершились судьбы диссертаций. Возле открытого окна стояли трое молодых людей в идеально сидящих, явно импортных джинсах «Монтана» и вельветовых пиджаках. Это были местные аспиранты. Они курили ароматизированные сигареты и лениво обсуждали проблемы компиляции на больших машинах серии ЕС.

Громов, чувствуя себя в Калуге непререкаемым авторитетом, решил, что это отличный момент наладить горизонтальные связи. Он уверенно подошел к компании, доставая свои помятые сигареты «Ява».

— Доброе утро, коллеги, — бодро начал Евгений, чиркая спичкой. — Мы тут из Владимира приехали. Работаем над персональными микро-ЭВМ. Я вот сейчас планирую адаптировать CP/M под процессор К580. Пишу транслятор для Tiny BASIC. Удалось ужать интерпретатор до четырех килобайт, прикиньте?

Трое аспирантов медленно повернули к нему головы. В их взглядах не было ни удивления, ни интереса. Только холодное, энтомологическое любопытство.

Один из них, с аккуратной профессорской бородкой, выпустил струйку дыма в потолок и снисходительно улыбнулся.

— Tiny BASIC? Вы серьезно? Товарищ, это же игрушка для детских кружков радиолюбителей. Мы здесь, на кафедре вычислительных систем, работаем над структурным программированием на PL/1. Мы разрабатываем алгоритмы распределения времени для мейнфреймов, которые обслуживают Госплан. Зачем тратить время на восьмибитные калькуляторы, которые не могут держать в памяти даже простую матрицу данных?

— Но за этим будущее! — попытался защититься Громов, чувствуя, как краска приливает к лицу. — Персональная машина на столе каждого инженера…

— Будущее за терминальным доступом к суперкомпьютерам, — отрезал второй аспирант, стряхивая пепел в урну. — А ваши самоделки на микропроцессорах — это кустарщина. Извините, но у вас там, в провинции, видимо, плохо с академической литературой. Вы пытаетесь изобрести велосипед, причем деревянный.

Громов открыл рот, чтобы ответить, привести аргументы об архитектуре системной шины, о независимости периферии, но слова застряли в горле. Их снисходительный тон, эти дорогие джинсы, этот запах иностранного табака — всё это разом навалилось на него, раздавив его уверенность. Он вдруг почувствовал себя именно тем, кем они его назвали — нелепым провинциалом с деревянным велосипедом.

Олег, стоявший в стороне, молча взял Евгения за рукав и потянул