Фамильяр - Ли Бардуго

Она расстегнула замок сумки и заглянула внутрь. Книга на французском, которого Лусия не знала, несколько писем, часть из них с его личной печатью – скорпионом: хвост поднят и готов ужалить – послания явно дожидались, когда какой-нибудь слуга вывезет их из Мадрида. Кому писал Сантанхель? Принцам? Политикам? Шпионам? Или где-то есть женщина, которая ждет весточку от любимого? Одно письмо, адресованное ученому из университета Севильи, было на кастильском, другое – на латыни. Лусия проглядела строки. Повода обращаться к латинскому, которому ее научила мать, у Лусии не возникало, но язык она не забыла: помогали в этом трактаты и учебники, что она иногда одалживала у Хуалит. Лусия зацепилась взглядом за имя Перес.

Она замерла, вслушалась в гул голосов, долетавших из гостиной, затем продолжила читать, стараясь разобрать как можно больше фраз. Речь, похоже, шла об астрологии – о знаке, под которым родился Перес, и о том, какой смысл он извлекал из своего гороскопа; затем следовал длинный рассказ о гороскопе короля, а также упоминался тот факт, что когда Филипп был юным принцем, гороскоп для него составил сам Джон Ди[25].

Джон Ди. Ворожей королевы-протестантки. Поговаривали, что он общается с ангелами, подобно Святому чаду. Но если чтил он не католического Бога, то чей голос слышал? Может быть, голос того самого дьявола, который изъявил свою волю сегодня в этой комнате? Того же, что вселился в Лусию и разорвал человека надвое?

Услышав шаги, Лусия торопливо убрала письма обратно в сумку, затянула завязки и легла на кровать.

– Ты проснулась, – тихо промолвила Хуалит и, зайдя в комнату, прикрыла за собой дверь. – Могла и в комнате у Валентины остаться.

Тетя села и убрала волосы с лица у Лусии. В вечернем сумраке Хуалит была похожа на ее мать. Или на те ее черты, которые еще не стерлись из памяти Лусии. Она вдруг вспомнила, как Бланка Котадо рассказывала, что масло скорпиона может исцелить любые раны. Но сначала нужно поймать и зажарить его, дорогая моя. Стоит так рисковать?

Да, мама, сказала тогда Лусия. Ради действенного средства можно потерпеть боль. Бланка рассмеялась и назвала дочь отважной девочкой.

– Я принесла руту, – сказала Хуалит. – И розмарин. Для защиты. Болит?

– Не сильно. – Слова еле выскользнули у Лусии изо рта, как если бы они разбухли вместе с языком. – У меня только одно платье, и оно все в крови.

А еще она убила человека.

– Я отдам тебе свое.

– Буду с радостью спотыкаться о длинный подол.

Улыбка тронула губы Хуалит.

– Можешь рассказать мне, что случилось?

– Ты для себя спрашиваешь или для своего патрона?

– Для твоего патрона.

– Он чудовище, Хуалит.

Тетя оглянулась, будто опасалась увидеть в дверях дона Виктора или самого дьявола.

– Не упоминай это имя. Не в этом доме.

– Он переломал пальцы Сантанхелю. Ну, или велел Альваро переломать их.

– Ты поэтому убила Альваро?

– Нет! – выкрикнула Лусия. – Я… Я так не думаю. Я не знаю, как это вышло. – Если ей и хотелось кого-то убить, так это Виктора де Паредеса. – Он мучил тебя? Причинял тебе боль?

– Он мужчина, поэтому ответ может быть только «да».

– Хоть разок ответь нормально.

– И что ты сделаешь, если я скажу «да»? – Хуалит вздохнула. – Лусия, он никогда не давал мне пощечин, не бил меня. Его интересует другое. Благодаря ему мне живется лучше, querida[26], равно как и тебе.

Лусия отвернулась, но Хуалит схватила ее за подбородок, точно как дон Виктор.

– Послушай, Лусия. Знаешь, где я взяла деньги на коляску, в которой каталась по вечерам в Прадо, поджидая Виктора? На платья, которые помогли его соблазнить? На личного мастера по родословным, который превратил меня в примерную вдову-христианку, достойную чего-то большего, чем хрен дворянина? Я разрешила мужчине облить мне волосы мочой, потому что это доставило ему наслаждение. Я нарядилась дояркой и позволила альгвасилу отыметь меня в поле, а сама притворилась, будто плачу. И это были самые безобидные унижения, которые мне довелось испытать. Необходимость научиться делать реверансы, выступить перед королем – это ничто. Ты обязана выслужиться перед доном Виктором и Пересом, иначе мы обе жестоко поплатимся.

Лусия оттолкнула тетину руку. Она села, подтянула к себе колени, обвила их руками.

– Ты знаешь о напевах не меньше моего. Как они работают? Почему они не работают? Я ничего не понимаю.

– Это вполне могла быть… порча. Колдовство. Кто-то из участников турнира пытается опорочить твой дар. Я напишу Мари. Она знает все – и про шедим[27], и как вести себя со злыми духами. Los ke vienen i van.

«С теми, что приходят и уходят».

Лусии не хотелось верить, что ее преследует какой-то мстительный дух или что ей уже грозит опасность, исходящая от соперников, которых она в глаза не видела.

Хуалит долго молчала.

– Я напишу и Генто Иссерлису, только нужно будет аккуратно подобрать выражения. Он всегда начеку и не выносит идолопоклонства.

– Он священник?

– Раввин.

– Ты переписываешься… с раввином?

Тетя закрыла глаза.

– Он руководит конгрегацией в Салониках. Я посылаю им деньги на масло для ламп в синагоге. Там так много синагог. Представляешь?

Лусия не могла взять в толк, о чем говорит ее тетка.

Хуалит погрустнела.

– Неужели ты и правда не понимаешь, кто я? Почему я угощаю тебя оливками и инжиром, но никогда – ветчиной? Почему меня причащает мой личный исповедник, у которого есть собственные тайны?

– Но ведь ты говорила… что мой отец… Ты говорила, что он глупец. Что…

– Потому что он и есть глупец. Защитить нас может только умение хранить секреты.

– Ты же крещеная!

– Не по собственному желанию. Когда король Мануэль потребовал, чтобы португальские евреи отреклись от своих детей, многие матери предпочли перерезать глотки собственным чадам, лишь бы только тех не крестили. Возможно, и матери моей матери следовало сделать то же. Анусим – так называли тех, кто предпочел смерти крещение. «Принужденные». Но кто тогда мы, их потомки, которые молятся не веруя и стоят на коленях в церквях тех, кто убивал наш народ?

Христиане. Они христиане, разве нет? Но вот перед Лусией сидит ее тетя, которую, казалось бы, заботят только дорогие шелка и вино, – иудейка, воплощение всего, что клеймит инквизиция.

– Лусия, даже если бы я вела себя как самая праведная и набожная христианка на свете, этого все равно было бы мало. Согласно их религии, можно превратить хлеб в плоть, а вино в кровь. Но при этом