Перековка. Малый Орден - Михаил Павлович Игнатов

Так, под музыку я и сижу, читаю трактат о лечебном деле. В этот раз, для разнообразия, в нём не заумные рассуждения о природе болезней и Небе, а простое понятное руководство к действию. Вот рана, сделана так и так, тем и тем, повреждено вот это и это, лечить вот этим, вот тут, и вот так, вливая силу и борясь с отравлением ядом, стихией и нагноением. Отличный трактат, просто отличный. Жаль, следующий вновь оказался пустышкой самолюбования лекаря, чьё имя я даже не стал запоминать.

Когда три книги сменили левую кучу на правую, я покрутил шеей и положил руки на колени. Спустя миг, оборвав мелодию, Музыкантша уже сидела передо мной, а цинь покоился у меня на коленях.

Я прикрыл глаза, вслушиваясь в себя. Что во мне изменилось спустя два дня после сна. Да почти ничего, сон всё так же ярок в памяти Властелина и всё так же пугает. До дрожи.

Пальцы мои вслепую коснулись струн, извлекая из них первый аккорд. Струны под подушечками пальцев были гладкими, прохладными. Правда, затем я открыл глаза. Я не настолько далеко ушёл по дороге циня, чтобы играть всю мелодию с закрытыми глазами.

Больше того, не прошло и двадцати вдохов, как Музыкантша нахмурила брови и покачала головой. Движение это было крохотным, едва уловимым, но отчётливым. Тяжёлый вдох я подавил. То, что я не слышу ошибки, не означает, что её нет.

Я поднял руки, убирая их от струн, а Музыкантша опустила на струны свои пальцы, повторяя кусочек мелодии. Между прочим, сидя с другой стороны циня, а значит, играя левой рукой за правую, а правой за левую. Делая то, что я не смогу ещё, даже просидев тысячу дней в жетоне.

Проиграла отрывок раз, другой, третий. Я, хмуря брови, вслушивался, пытаясь услышать отличие от того, что создал сам. Когда мне показалось, что услышал, кивнул, взялся за струны сам, сделал проигрыш сам, и Музыкантша кивнула, одобряя.

Три дня игры на цине — это много или мало?

Изард на этот счёт говорил так: три года нужно, чтобы овладеть основами, семь лет потребуется, чтобы освоить начала игры на инструменте, четырнадцать лет необходимо, чтобы только вступить на путь мастерства, двадцать лет нужно, чтобы стать мастером.

Для дороги длиной в двадцать лет три дня — это ничто.

Для меня, за спиной которого таких дней всего ничего, три дня непрерывной игры на цине — это очень много. Я и сам ощущал, как быстро растёт навык игры, и уже не раз и не два думал — есть ли в жетоне предел того, как хорошо можно освоить цинь? Выражаясь языком изучения техник, можно ли здесь, в несуществующем мире, шагнуть за предел начального освоения?

То, что мои навыки сражения никогда не замирали здесь на одном месте, — говорило за то, что шагнуть можно. Но что, если я всего лишь льстил себе и выдавал желаемое за действительное? Может, мне лишь кажется, что спустя неделю сражения я становлюсь лучше? На моём уровне Возвышения это «лучше» иногда тоньше волоса.

А возможно, всё намного проще. Начальное освоение — это семь лет. За моей спиной всего четыре, да и те четыре лишь слова, из них я на самом деле играл на цине хорошо если больше полугода. Мне ещё предстоит много-много дней игры на цине, прежде чем вступлю на дорогу мастерства и жетон станет для меня тесен.

Убрав руки от циня, на миг выглянул из жетона во внешний мир.

Тьма начала отступать, а край неба окрашиваться розовым: узкая полоска, словно взмах кистью по тёмному полотну. Ночь сменяется рассветом. Я потратил меньше половины отведённого себе времени, но уже не хочу ни читать, ни играть, а начал думать о сражениях. Что же… пора пострадать. Немного. День, может быть, два.

В двадцати шагах от меня возник Риксот, образ убитого мной бога секты Тигров. Музыкантша тут же подхватила с моих коленей цинь и шагнула в сторону, оставаясь самой собой, а не меняя облик.

Безымянный ещё девять раз пытался сойтись в битве с Риксотом, девять раз проиграл и уже не лезет вперёд меня. Я насмешливо фыркнул. Оказывается, нет в нём этой жажды битвы и жажды победы, что горит у меня в жилах.

Я оттолкнулся, Рывком уходя к противнику, но он, безвольная марионетка, образ, получивший приказ сражаться за миг до начала моего движения, исчез, в полной мере воспользовавшись этим преимуществом и перемещаясь высоко в небо.

Я же Рывком вошёл в огромный синий цветок, что он оставил после себя.

Халат — сразу в клочья, вокруг — ни глотка воздуха.

Сжимай ни сжимай вокруг себя духовную силу и стихию доспехом — стихия бога третьего испытания, сжатая его повелением в смертоносный облик нежного цветка, прорезала их, едва замечая.

Лепестки чужого повеления, острые как мой Пронзатель, впивались в кожу, продавливая Покров.

Не пытаясь разрушить цветок Риксота, я вновь использовал перемещение. Сначала влево, далеко влево, выше утёса, в небо. Риксот обладает не только повелениями стихии, но и множеством техник. И не сдерживаясь сейчас обещанием сохранить моё тело, не стесняется их использовать. Да он и не помнит сейчас этого обещания. Всё, что сейчас у него есть, — мой приказ сражаться в полную силу.

Поэтому и влево, далеко-далеко в сторону, и уже оттуда короткими рывками, уходя от светящихся сеток, шаров, лучей, прорываться к Риксоту.

Вверх и влево, вверх и вправо, вниз и прямо, вниз, влево, вправо, вправо, вверх! Выставить перед собой Пронзатель.

В последний момент сумел изогнуться в полёте, пропуская мимо себя сжатую до предела, смертельно опасную духовную силу. Она просвистела мимо уха, опаляя жаром. Халат с левого плеча просто сдуло. Зато я уже был в десяти шагах от Риксота.

Дышать здесь тоже было нечем. Отталкивай не отталкивай от себя чужую стихию, а воздуха просто нет — пустота вокруг меня. Неважно! Вперёд и только вперёд. Грудь горела, в висках стучало. Мне не нужен сейчас воздух, мне нужно убить Риксота, и всё появится! Я выбросил вперёд Пронзатель, Риксот вскинул навстречу мне ладонь…

Открыть глаза получилось только уже на утёсе. Глядя на безучастно висящую в небе фигурку врага, я невольно потёр грудь, через которую десять вдохов назад пророс ослепительно яркий голубой цветок. Плоть была цела, но боль от растущего цветка всё ещё ощущалась где-то между рёбер. Как-то многовато у меня стало