ЭнергоМорф V. Холпек Том II. Мёрзлый Фронтир. - Максим Балашов

сдаваясь, наблюдать изнутри, как его сложный, многогранный энергокаркас, повинуясь каким-то неведомым, древним инстинктам, поглощал именно ту самую, неуловимую, рассеянную в окружающем пространстве синюю энергию хол. Это выглядело со стороны, да и на внутреннем взоре, как множество мелких, стремительных, сверкающих вихрей, с жадностью втягивающих в себя холодную, чужеродную силу. Но затем, в следующее же мгновение, без всякого промедления, происходила мгновенная, необратимая трансформация: вступали в действие глубинные, защитные механизмы его организма. Эта сырая, опасная энергия холода моментально, на автомате, преобразовывалась в его родную, привычную, универсальную энергию, которую его организм, после всех недавних трат, отчаянно, с голодной жадностью, требовал прямо сейчас.

Сей процесс, хоть и был, безусловно, спасительным и крайне полезным для организма в долгосрочной перспективе, имел свои, очень серьёзные, почти фатальные недостатки здесь и сейчас. Он был, прежде всего, невероятно медленным, просто черепашьим, и, что самое страшное, крайне энергозатратным в условиях лютого, космического холода. Грубо говоря, на то, чтобы просто поддерживать относительное, минимальное тепло в своём теле, энергии уходило катастрофически, непозволительно много — гораздо больше, чем можно было с таким адским трудом, по крохам, извлечь из ледяного, негостеприимного, мёртвого воздуха, который, казалось, сам был врагом.

А значит, делал для себя неутешительный вывод Сергей, ему предстояло найти какой-то кардинально новый, творческий подход, который позволил бы ему, наконец, сократить чудовищные, ничем не оправданные энергетические потери и, соответственно, многократно, в разы увеличить общую, убогую эффективность мучительного процесса. Более того, ему также необходимо научиться сливать излишки драгоценной, переработанной энергии, эти жалкие крохи, в кристалл, а не тратить всё на поддержание собственной жизнедеятельности. Возможно, думал он, лихорадочно перебирая варианты, ему нужно попытаться изобрести какой-то способ искусственно, насильственно усилить само поглощение, сделать его более агрессивным и мощным. Или же, как вариант, придумать, как использовать полученную, с таким трудом, энергию гораздо более экономно, рачительно, чтобы, наконец, установить тот самый, хрупкий, неуловимый баланс между колоссальными затратами и жалкой, ничтожной приобретаемой силой.

— Да твою ж мать, да что же я, спрашивается, делаю не так? — с горечью и глубочайшим разочарованием выругался Сергей, резко, рывком выходя из состояния спасительной, успокаивающей медитации.

Его усталый, надорванный голос звучал отчаянно и глухо в этой ледяной, бесконечной тишине. Он чувствовал, что с разбегу, со всего маху, упёрся лбом в какую-то невидимую, но абсолютно непреодолимую стену на своём и без того тернистом, извилистом пути.

— Ведь, кажется, я делал всё то же самое, что и когда-то, на Фараде, с этой вашей хвалёной Ци! Я вошёл в глубокую медитацию, сосредоточился так, что чуть не обосрался от напряжения и внутренней борьбы. Я, в конце концов, принял дурацкий кристалл в своё энергетическое поле, слился с ним в единое целое! И что в итоге? И ни хрена, ёлки-палки! Никакого результата, ни единого, даже самого крошечного намёка на успех! Короче, чувствую я, что так, чего доброго, с голоду здесь, на проклятом камне, и помру, — пробурчал Крас, разочарованно, бессильно свесив руки.

Сергей с горечью осознал, что его привычный, прямолинейный, отработанный до автоматизма подход, который он всегда применял до раньше, и который, казалось бы, никогда его не подводил, здесь, на враждебном Холпеке, оказался абсолютно бесполезным, негодным и даже вредным. Похоже, в совершенно новой для парня, чуждой, ледяной реальности от него требовалось нечто гораздо большее, чем просто, пусть даже и очень качественное, техническое повторение давно знакомых, заученных до автоматизма движений и шагов.

Понимание простой, но такой горькой истины медленно, но верно начинало просачиваться в его воспалённый, уставший мозг. Возможно, ему был отчаянно необходим какой-то глубинный, почти мистический внутренний инсайт, озарение свыше. Или же какое-то совершенно особенное, уникальное, интуитивное понимание самой сокровенной, неуловимой природы загадочной, коварной энергии хол, которое позволило бы ему, наконец-то, перейти на качественно иной, доселе недоступный уровень взаимодействия с грозной, первобытной силой.

Каждая новая, такая обидная, болезненная неудача и каждый новый, мучительный момент отчаяния, которые переживал сейчас Крас, вновь и вновь, с железной убедительностью и безжалостностью преподавали ему один и тот же суровый, жестокий урок, который он, похоже, никак не мог выучить до конца. Урок о том, что порой, для того чтобы, наконец, достичь своей, казалось бы, недосягаемой, манящей цели, нужно обладать не только безграничным упорством, железным терпением и выдержкой, но и, что гораздо важнее, способностью видеть дальше, глубже очевидного, способностью искать новые, нехоженые, никем не изведанные пути, которые, в конечном счёте, могут привести к самым неожиданным, парадоксальным, но при этом поразительным, фантастическим результатам.

Глава 10

Проведя всю эту бесконечную, мучительно долгую, абсолютно безрезультатную ночь в тщетных, отчаянных попытках вкачать в кристалл хотя бы одну-единственную, жалкую каплю этой проклятой энергии хол, Крас, совершенно разбитый, злой, как чёрт, до смерти уставший и дико, нечеловечески голодный, тяжело, с трудом передвигая затёкшие, одеревеневшие ноги, побрёл обратно вниз, в спасительную пещеру. Каждый его шаг был медленным, тяжёлым, словно он тащил на себе огромную, неподъёмную ношу, и каждый из них требовал от него расхода последних, драгоценных, с таким трудом сбережённых остатков физических и моральных сил.

Наконец, с трудом доковыляв до лагеря, он, неверной походкой, пересёк мерцающую, почти невидимую глазу границу энергетического барьера, и в то же мгновение, словно из ниоткуда, его утомлённые, изголодавшиеся ноздри уловили умопомрачительный, дразнящий и такой родной, невероятно аппетитный запах свежезапечённой, румяной, истекающей соком курицы, доносившийся от маленькой, чудодейственной печки Кожи. Этот божественный аромат, плывущий по пещере, был подобен спасительному, верному маяку в непроглядной, штормовой ночи, сулящему измученному, умирающему мореплавателю долгожданные тепло, покой, безопасность и сытную, горячую пищу после долгого, изнурительного, полного лишений пути.

На его бледном, осунувшемся, покрытом сетью мелких трещин от холода лице в ту же секунду моментально, сама собой, расцвела широкая, блаженная, почти детская, счастливая улыбка. От одного только предвкушения такого желанного, заслуженного, сытного и вкусного завтрака. Даже всепоглощающая, свинцовая усталость, казалось, на какое-то мгновение немного отступила, нехотя отпустив его из своих цепких, холодных объятий.

— Чё лыбишься, как ненормальный? — раздался суровый, безапелляционный голос Марика, не предвещающий ничего хорошего. Бармен поднялся из-за стола и, сверля Краса тяжёлым, пронзительным, требовательным взглядом, спросил на полном серьёзе, не сводя с него глаз: — Где мой, мать твою, кристалл? Показывай, чего ты там наколдовал за всю ночь.

— Нет его, — устало, с горечью, выдохнул Крас, отводя взгляд, — вернее, он бл…ть есть, но он сука пустой, так же как и был. У меня, Марик, ничего, совершенно