ЭнергоМорф V. Холпек Том II. Мёрзлый Фронтир. - Максим Балашов

ничего, вот просто ни х… не получается с твоим заданием. Похоже, нет во мне, хоть ты тресни, никакой природной, божественной предрасположенности к сбору еб…чей энергии хол! Никакой, понимаешь? Ноль эмоций.

С этими печальными, полными отчаяния и злобы словами Сергей с досадой, разочарованно швырнул бесполезный, пустой, так и не зарядившийся кристалл в сторону бармена. И, не дожидаясь ответа, сгрёб со стола большой, сочный, аппетитный кусок куриной грудки, пытаясь хоть как-то, хоть чуть-чуть, заглушить звериный, сводящий с ума голод и утешить себя после унизительной, провальной ночи, полной бесплодных, изнурительных попыток.

Марик, не глядя, ловко, на лету поймал брошенный в него кристалл. Его лицо в тот момент было абсолютно непроницаемо, словно вырезанная из древнего, застывшего камня бесстрастная маска, скрывающая все его настоящие, бурные, кипящие мысли и чувства. Затем, не торопясь, он перевёл свой тяжёлый, немигающий взгляд с бесполезного кристалла на лицо самого Краса. В его глазах на одно короткое, мимолётное мгновение мелькнуло что-то странное, непонятное, почти неуловимое. А потом он, к всеобщему изумлению, молча, без единого слова, достал из своей бездонной волшебной котомки длинную, увесистую, видавшую виды дубовую палку, с которой он, казалось, никогда не расставался. И, неожиданно, с недюжинной, неожиданной силой, резко и хлёстко, ни слова не говоря, ударил палкой Краса по руке, чуть выше локтя.

Крас, совершенно не понимая, что, чёрт возьми, только что произошло, от неожиданности и резкой, обжигающей боли отскочил в сторону, мгновенно, на одном лишь чистом инстинкте, приняв классическую, защитную боевую стойку, готовый защищать свою жизнь от этой, казалось бы, ничем не спровоцированной агрессии. Сказывалась изнуряющая усталость после бессонной, мучительной ночи, отупляющий, сводящий с ума дикий голод. Всё это в совокупности на время напрочь затмило его разум, сознание, сделав его реакции более примитивными, инстинктивными, почти животными. Этот внезапный, болезненный поступок Марика мог означать сейчас что угодно, тысячу разных вещей, но для Краса, в его нынешнем, полубессознательном состоянии, это было лишь ещё одним, крайне неприятным, раздражающим и физически очень даже болезненным сюрпризом.

— Что, малец, решил со мной, старым, подраться? Или ты, парниша, понадеялся, что я вчера, как обычно, шутил, когда строго-настрого, железным голосом, приказал тебе, что ты не получишь ни куска, ни глотка еды, пока, наконец, не научишься правильно, как следует, добывать энергию хол? — Вызывающе, с издёвкой, с вызовом, от которого кровь стыла в жилах, произнёс Марик. Его голос был полон неприкрытой угрозы и какого-то странного, почти сладострастного предвкушения. — Ну же, давай, красавчик, покажи мне, чёрт возьми, на что ты на самом деле способен. Посмотрим, чему тебя там, на твоём хвалёном Фараде, обучали эти умники!

— Эй, вы, двое, чего вы творите, братья⁈ — не выдержал Кожи, подав, наконец, голос. — Нам не друг дружку лупцевать нужно! Что, мало вокруг нас всяких врагов и недоброжелателей? Куда мы без него дальше-то пойдём? — Он начал было неспешно, неуклюже, но решительно подниматься из-за стола, чтобы прекратить бессмысленную, глупую потасовку. Его поистине огромная, массивная, как скала, фигура внушала в этот момент неподдельное уважение и даже некоторую, почти животную опаску.

— Кожи, сидеть! — не оборачиваясь, рявкнул на него Марик, властно, не терпящим возражения голосом. Лишь мельком, исподлобья, глянув на гиганта. — Не вмешивайся в чужие разборки, когда тебя не просят. Сиди, где сидел, и ешь спокойно.

Он снова перевёл свой тяжёлый, испепеляющий взгляд на Краса, застывшего в защитной стойке.

— Пора, видно, преподать хороший, наглядный урок самоуверенному, неблагодарному молокососу, чтобы он, наконец, уяснил, где его истинное место в нашем мире. Ну же, мальчишка, чего ты ждёшь? Приглашения отдельного? Правила боя, если ты не расслышал, просты и понятны: победишь меня, старика, — наешься, как следует, до отвала, сколько влезет, ни в чём не будет отказа. А вот если проиграешь, — тут его голос стал ещё более зловещим, — то тогда, голубчик, пеняй на себя. Понесёшь меня на своей гордой, молодой спине до самой следующей стоянки. А это, поверь мне, будет очень и очень неблизкий путь, — в его жёстких, как камень, словах звучало ещё больше откровенного вызова, едкой насмешки и далеко идущих, недобрых намерений.

В тот самый миг, казалось, что само неподвижное время в ледяной, древней пещере на мгновение замерло, замедлило свой бег, сжалось в ожидании. Свистящее, почти электрическое напряжение, повисшее в воздухе, было таким плотным и густым, что его, казалось, можно было буквально потрогать руками, можно было резать его, как масло, острым ножом. Эта непростая, конфликтная, опасная ситуация, возникшая, казалось бы, на пустом месте, стала в миг настоящим, серьёзнейшим испытанием не только для одного, смертельно уставшего и измотанного Краса, но и для всех остальных, оставшихся в этой маленькой, сплочённой пещере.

Кожи, не смея перечить своему командиру, чей авторитет в отряде был непререкаем, послушно, но с явной неохотой вернулся за стол, лишь пожав своими мощными, как кузнечные меха, плечами. Этот жест красноречиво говорил: «Делайте что хотите, я умываю руки и снимаю с себя всякую ответственность», и в нём сквозило глубокое, внутреннее неодобрение происходящего. Он снова взял в руки вилку, но аппетит, казалось, пропал, и он лишь ковырял еду, с тревогой поглядывая на сцену, которая вот-вот должна была развернуться перед ним.

А Марик, не сводя с Краса своих цепких, ястребиных глаз, лениво, но с угрожающей грацией большого, сытого хищника, сделал пару плавных, скользящих шагов в сторону, освобождая себе пространство для манёвра. Он легко, почти небрежно, встал в классическую, расслабленную, но от того не менее опасную боевую стойку, которая ясно давала понять, что её хозяин много раз смотрел смерти в глаза и не привык проигрывать. Вызывающим, почти оскорбительным жестом поманил Краса к себе, слегка шевельнув пальцами, как подзывают непослушного, нашкодившего щенка. Атмосфера в и без того тесной, мрачной пещере стала ещё более напряжённой, пропиталась озоном и предчувствием бури. Казалось, даже древний, седой лёд на стенах заскрипел от нарастающего давления.

И у Сергея в этот самый миг что-то щёлкнуло, перемкнуло в голове, а потом просто-напросто снесло башню. Он не был особо вспыльчивым, но сейчас, когда его и без того шаткое психологическое равновесие подорвано бессонной ночью и голодом, его понесло. В его воспалённом, уставшем мозгу внезапно, как наяву, возникло яркое, пульсирующее воспоминание о той безграничной, чудовищной несправедливости жестокого, кровавого мира. И Марик, этот самодовольный, всезнающий бармен, со своей проклятой, давящей мудростью, теперь казался ему неотъемлемой, омерзительной частью глобальной, грязной системы угнетения. Эмоции, долго сдерживаемые,