ЭнергоМорф V. Холпек Том II. Мёрзлый Фронтир. - Максим Балашов

— Какой ещё, простите, Омелингой? — не выдержав, подал наконец жалобный, еле слышный, дрожащий голос Крас, который всё это время с огромным трудом, но внимательно слушал их беседу, не в силах пошевелиться. — Это, надеюсь, не очередная, дурацкая настойка из половых органов какого-нибудь местного, дикого, смертельно ядовитого животного, которой меня в прошлый раз чуть не отравили до смерти? А то я, знаете ли, уже один раз, по своей юношеской глупости и неопытности, так попал, — увольте, на всю жизнь запомнил. Больше не желаю, ни за какие пряники! — В его слабом, надорванном голосе слышалась сейчас какая-то странная, нелепая смесь невыносимой, простреливающей физической боли и застарелого, затаённого душевного отвращения.

— Друг, ты, наконец, очухался! — обрадованно, искренне воскликнул Кожи, и его голос заметно потеплел на несколько тонов. — Ну наконец-то, слава всем богам, а то я уж, если честно, по-настоящему переживать начал, думал, всё, хана тебе.

Он участливо наклонился над Красом и, понизив голос до доверительного, заговорщического шёпота, посоветовал:

— Ты это, Хан, в следующий раз поосторожнее будь с нашим Мариком. Он, конечно, мужик в целом добрый и справедливый, но может, когда надо, за себя, понимаешь, очень круто постоять. У него, можно сказать, профессиональная деформация. Так что имей в виду на будущее.

— Марик, слушай… — с огромным трудом, пересиливая тошноту и дикую, разрывающую головную боль, с чувством глубочайшего, искреннего раскаяния и стыда проговорил Крас. — Это… я тогда, ну… в общем, ты уж извини меня, ради бога, молодого дурака! Честное слово, сам не понимаю, что на меня нашло, какая муха укусила. Всё как в тумане было, какая-то пелена красная перед глазами. Просто затмение какое-то нашло, прости, Христа ради, — повторил он, сам не веря, что говорит это всё вслух.

В этом сбивчивом, путаном признании сквозила не только убийственная, неподдельная усталость от пережитого, жестокого испытания, но и глубочайшее, осознание им той страшной истины, что непредсказуемые, бурные человеческие эмоции могут с лёгкостью, играючи, затмить самый холодный, рациональный рассудок. И заставить даже самого разумного, уравновешенного человека действовать абсолютно непредсказуемо, разрушительно и во вред самому себе.

— Не извиняйся, парень, я это отлично, профессионально понимаю, — ответил Марик. Голос его теперь звучал спокойно, миролюбиво, по-отечески, и в нём не было и тени прежней, ледяной угрозы или высокомерия. — Это именно я, только что, намеренно подогрел твой внутренний, дремлющий, животный гнев и заставил тебя выплеснуть избыточную, накопившуюся агрессию наружу, в открытую, необдуманную атаку. Прошу прощения за жестокость, но это была единственная возможность преподать тебе жизненно важный, экстренный урок. Запомни, парень, на всю оставшуюся жизнь: никогда, слышишь, никогда не связывайся напрямую с менталистами, если ты к этому не готов и не обучен. Это всё равно что сражаться с собственным отражением в кривом, зеркале, только ещё хуже. И, кстати, тебе, я вижу, давно уже пора начать серьёзно, вплотную обучаться простейшим, но эффективным техникам защиты от любых ментальных атак. Потому что, если бы ты был хоть чуточку подготовленным в этом плане, то сразу бы, с порога, почувствовал, понял и осознал, что я начал постепенно воздействовать на твоё сознание, как только ты, усталый и злой, переступил порог нашей пещеры и влез под защитный купол. И тогда ты бы просто не позволил себе непростительной, детской, глупой слабости.

Этот, хоть и крайне жестокий, травмирующий подход старого, умудрённого опытом Марика был, по его глубокому убеждению, направлен исключительно на долгосрочное обучение и всестороннюю, жёсткую подготовку Краса к его будущим, неотвратимым, смертельным испытаниям. Это был его метод. Он показывал, что иногда самые эффективные, самые ценные уроки в жестокой жизни бывают самыми болезненными и горькими, но они абсолютно необходимы для того, чтобы вырасти, обрести мудрость и выжить.

Однако это мудрое, спокойное объяснение ни капли не успокоило внутренне кипящего, обиженного Краса, а скорее наоборот, лишь подлило масла в огонь его и без того бурлящего, униженного самолюбия.

— Да вашу ж мать! — взорвался он, снова повышая голос до хриплого, истошного крика и сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Мне что, мало было долбанной, бессонной, мучительной ночи на ледяном, проклятом ветру? Мало обмороженных, ноющих, почти мёртвых рук, которые я там чуть не отморозил, пытаясь выполнить ваше невыполнимое, идиотское задание? Так теперь, на десерт, вы ещё, с позволения сказать, друзья мои, решили отправить меня в глубокий нокаут с помощью какой-то подлой, грязной, ментальной магии? А? Красиво! Спасибо, удружили, называется! Наст…бало всё, короче, мне это всё уже поперёк горла, наст…бало до зубного скрежета! — зло, с горечью, огрызнулся он, не в силах больше сдерживать свою ярость.

— Зато теперь, дорогой мой, неблагодарный ты человек, — спокойно, с лёгкой, едва уловимой насмешкой, парировал Марик, — мы с тобой наконец-то расставили все точки над всеми «i» в этом вопросе. И, что самое приятное, мне теперь, видите ли, совершенно не придётся топать своими старыми, уставшими ногами до самой следующей, дальней остановки. Весьма, знаешь ли, мне это было в лом. Сегодня, мой резвый, горячий скакун — ты. Понесёшь меня на все четыре стороны. На, выпей вот это, не капризничай.

Глава 11

Он протянул Красу небольшую, пузатую, непривычного, странного вида бутылку из очень тёмного, почти чёрного, матового стекла, которая была плотно заткнута пробкой из какого-то мягкого, пористого, пахнущего болотом дерева.

— Так о чём это я? Ах, да, об Омелинге. Омелинга — это редкое, целебное растение. Его, знаешь ли, в глубинных, тайных и тщательно охраняемых, замаскированных пещерах, в специальных, грязных, сырых инкубаторах, вдали от любопытных глаз, годами, с любовью и молитвами, выращивают. Исключительно для собственных нужд, самые старые и мудрые из кобольдов. А затем, когда растение достигает нужной, пиковой кондиции, они, по своим, древним, семейным, передающимся из поколения в поколение рецептам, делают из него чудодейственную, уникальную вытяжку. Потом, эту самую, драгоценную вытяжку они, не торопясь, настаивают на различных, редких травах и кореньях. Добавляя туда, я так думаю, ещё и своих, кобольдовских, особых, никому не ведомых ингредиентов, и получается та самая, легендарная, живительная настойка, которую я сейчас тебе даю.

Он на секунду замолчал, чтобы перевести дыхание, и продолжил:

— Омелинга, парень, эта чудодейственная настойка, в одночасье придаёт тебе небывалую, мощную силу, колоссальную, неиссякаемую бодрость и великолепно работает как мягкое, природное,