Ветер и Правда. Том 2 - Брендон Сандерсон

Мать хлопнула дверью, затем послышались шаги, они приближались. Чувствуя себя ужасно маленькой в этом теле, Шаллан выглянула из своей комнаты, чтобы посмотреть, как мать проходит мимо.

Промельк рыже-золотых волос. Тихое бормотание:

– Нельзя так. Нельзя. Я не боец, я мать семейства. Ведь этого я хотела. Всегда хотела. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя.

Шаллан нырнула обратно.

«Ну что, – произнесла Вуаль, – как будем смотреть этому в глаза? Теперь, когда мы помним?»

«Может, стоит пойти за ней?» – спросила Сияющая.

Шаллан взяла себя в руки. Она не последовала за матерью, но, шквал побери, это все равно был еще один шажок вперед. Она не отвела взгляд, не стала избегать вопроса. Это ее мать.

«Я почти готова, – призналась она. – Но нужно найти видение, где я старше».

«Согласна, – откликнулась Вуаль. – Пока что прими воспоминания».

Шаллан в детском теле вытерла слезы и прокралась по коридорам особняка. Отец еще нечасто опускался до физического насилия, но кричал на прислугу, потому что жаждал драки. Шаллан свернула прочь от него и забралась под лестницу, куда он никогда не заглядывал.

Там сбились в кучу ее братья. Все, кроме Хеларана, самого старшего, которого однажды убьет Каладин.

Йушу вытирал глаза. Виким делал вид, что ему не страшно. Балат маячил силуэтом во тьме, не глядя на них.

Шаллан достала из кармана бриллиантовую сферу и принялась рассказывать историю. В теле девочки находилась ее взрослая версия, проживающая эти события, но, в отличие от других видений, она просто позволила событиям происходить. Она чувствовала, что такое возможно только потому, что это ее прошлое и некая часть ее помнит, что нужно делать.

Она проживала воспоминание, будто оседлав ветер.

Потому что это была не глазурь. Это воспоминание хранило неподдельную радость. Взгляды братьев, когда она, игнорируя собственные боль и страх, рассказывала им сказку, которую сама сочинила: о маленькой рубигончей, отправившейся покорять мир. Осматривать величественные города. В конце концов ее перепутали с королем и короновали. Это было глупо и не имело особого смысла, в чем отчасти и состояла прелесть. К тому же для умирающего с голоду и кусок хлеба – пиршество.

Балат отвернулся от стены и улыбнулся. Йушу принялся подбрасывать идеи. Виким оставил попытки выглядеть сильным, позволил себе широко распахнуть глаза и побыть мальчиком, которому нравится сказка.

Вместе они сочинили небылицу, отдалившую тень и мрак. Вместе, вопреки родителям, которым, казалось, не было до них дела, они все равно становились семьей.

Позже, дав отцу время остыть, а матери – снова стать собой, они выскользнули из укрытия. Братья по очереди обняли Шаллан, и все сговорились, что каждый займется своими обязанностями без напоминаний.

В тот вечер, наводя порядок в комнате, Шаллан обнаружила на стене причудливый спиралевидный узор. Его привлекла ее ложь – но не какая попало. Как и всякий криптик, Кредо пришла в поисках самой восхитительной лжи – противоречий, благодаря которым люди сохраняют способность существовать.

Сказки. Особенно та, которую Шаллан рассказывала себе: что она счастлива и сильна и вовсе не боится.

Ложь, позволявшая ей светить, когда весь мир тонул во тьме.

* * *

Ренарин помнил этот день.

Он находился в теле более юного себя за столом на пиру. В очагах ярко пылал огонь – пугающий, угрожающий свет, наполненный пляской спренов пламени. Даже несмотря на должным образом оборудованные дымоходы, сильный огонь наполнял комнату запахами гари и дыма. Этот запах останется на одежде: надеваешь камзол, чистый на вид, а потом весь день носишь на себе призрак костра.

В тот период детства Ренарина старшие Холины начали стремиться к большей утонченности. Король Гавилар из солдата отчасти превратился в политика, и на смену кострам под открытым небом пришел огонь в очагах с железными решетками. Ренарин подмечал, кто в большом зале радуется огню, а кто держится от него подальше. Это различие его завораживало.

Он сидел за детским столом, где мальчики и девочки еще ели вместе, и был здесь самым высоким. Ему бы следовало двигаться дальше, но, пока он оставался здесь, это будто бы оттягивало момент принятия решений. Будто бы придавало спокойствия. Верность того и другого была весьма спорной, как понимал теперь взрослый Ренарин. И уж точно то, что юноша, у которого начали пробиваться усы, пусть он и не обращал на них внимания, сидит за столом с детьми на три года младше, выглядело странно.

Ренарин не застал раздробленный Алеткар. Он родился в объединенном королевстве сыном выковавшего его могучего военачальника. Однако многие помнили времена до объединения, и сегодня был день, когда Ренарин осознал, что положение отца не всегда будет защищать его. После второй перемены блюд Ренарин встал отойти в уборную. Сейчас он снова сделал так же: выскользнул из пиршественного зала, теребя пуговицы на рукаве, – там-то его и встретили юноши постарше.

Он помнил, как тогда подскочил от удивления, хотя сегодня ожидал их увидеть: они стояли в коридоре, передавая по кругу кусочек огнемха. Они были хорошо одеты: сыновья элиты, присоединившейся к Гавилару, когда стало ясно, что ветер переменился. Мальчишки не помнили, каким королевство было раньше, но помнили их родители, и их мысли в какой-то степени просочились к детям, как чернила сквозь лист слишком тонкой бумаги. Эта метафора вызвала у Ренарина улыбку, ведь он ни за что бы не породил ее до того, как выучился писать.

Ренарин прошел мимо мальчиков, и они двинулись следом, насмехаясь над ним. Он остановился, развернулся – и теперь заметил кое-что, что ускользнуло от него в юности. Нервозные позы, то, как мальчишки постоянно переглядывались, подбадривая друг друга кивками… они… боялись.

Они окружили Ренарина, оттеснили к стене, поскольку в этом видении он находился в теле ребенка. Они настойчиво спрашивали, считает ли он себя лучше них. Сейчас он понимал, что они проверяли границы. С их точки зрения, Далинар, должно быть, стыдился младшего сына, раз заставлял его сидеть за детским столом и отказывал в обучении обращению с мечом. Они хотели посмотреть, сколько из этого можно выжать.

– Я вас помню, – прошептал Ренарин. – Я буду вас помнить очень-очень долго.

Мальчишки нахмурились, поскольку это был не тот ответ, какого они ожидали. Да, он помнил этот день. Один из множества дней, приведших его к осознанию, что он не понимает людей. Для него происходящее было совершенно непостижимо и невероятно стыдно. С чего бы его друзьям