Тьма у трона - Элиот Лилит

там стоите, граф? Присаживайтесь да скажите его высочеству, что в приличном обществе о некоторых вещах не разговаривают. Мы, к счастью, уже не варвары, чтобы такие ужасы учинять. Все эти перевороты нужно забыть как страшный сон.

Ясно, чего она так взвилась – понимает, что каждое произнесенное здесь слово станет известно императору. Константин притащил волка в овечий загон, и похоже, что ради одного лишь удовольствия всех понервировать. Вот только в гробу Алексей видал эти его игры.

– Нет, я пойду.

Облегчение, отразившееся на лицах окружающих, было просто смешным. Со взаимными симпатиями у Алексея складывалось редко, а вот со взаимной неприязнью…

Он повернулся было, но Константин стальной хваткой сдавил его запястье.

– Ну уж нет. Пришли так садитесь, – Константин потянул Алексея к последнему незанятому креслу. – Когда еще попадаете в такую приятную компанию?

Алексей смерил его тяжелым взглядом, но Константин и не дрогнул. Гатчинские времена, когда Алексей, старший и по возрасту, и по званию, имел в его глазах хоть какой-то авторитет, остались в прошлом. И подумать только, что когда-то Константин казался ему славным мальчишкой…

– И правда, граф, оставайтесь, – выцедил Панин. – Я лично всегда рад оказаться в компании других деятельных сподвижников его величества.

Насколько мог судить Алексей, деятельность Панина в последние месяцы сводилась к бесконечным дрязгам с Ростопчиным и бесплодным попыткам уговорить императора переменить свое отношение к Англии и Франции. Но вслух он решил это не комментировать, а просто сел.

– И возвращаясь к вашему нелепому предположению, Никита Петрович, – Константин наклонился подлить себе еще шампанского, – вы должны больше верить в моего брата. Рано или поздно он вымучит откуда-нибудь сына.

Находиться здесь с каждой минутой становилось все противнее. Алексей был не в том положении, чтобы приказывать великому князю следить за языком, но видел, что такой выбор слов покоробил всех, кроме остро улыбнувшегося Рибаса. Удивительно, как могли сдружиться два таких непохожих человека, как он и Панин… Даже внешне эти двое были полными противоположностями. Один – бесстрастный, кичливый, заледеневший в своем бледном высокомерии. Другой – с подвижным смуглым лицом и жгучими карими глазами, веселый той небрежной, почти оскорбительной жизнью, свойственной южанам.

Рибас потянулся – двигался он с ленивой грацией большой кошки. Только теперь Алексей приметил, что у его подлокотника лежал, уткнутый в подушку кресла, пистолет. Чуть нахмурившись, Алексей проследил взглядом дугу: от кресла Рибаса, над макушкой сидящего напротив Константина и к дальней стене, на которой висел портрет в потемневшей раме. С холста, высунув голову из высокого белого воротника, гостиную снисходительно разглядывал мужчина с тяжелым лицом. Кажется, это был какой-то старый французский король, но Алексей, плохо запоминавший лица, не был уверен, который именно. Помнил только, что такой же портрет висел в кабинете императора в Гатчине. На написанном лице в пяти местах чернели небольшие круглые пятна. На миг Алексею подурнело – снова привиделись метки больных. Но уже через секунду он понял, что пятна эти – не часть портрета, а всего-навсего дыры от пуль. Алексей снова покосился на Рибаса с его пистолетом. Упражняется в меткости? Неужели Жеребцова ничего не имеет против такой возмутительной порчи ее имущества? А впрочем, что взять с богатеев…

Заметив взгляд Алексея, Рибас улыбнулся еще шире, отсалютовал ему бокалом и повернулся к Константину:

– Напротив, Константин Павлович, мы очень верим в вашего брата. Я бы даже сказал…

– А как здоровье великой княжны? – перебил Панин, как обычно не считавший, что кто-то за столом может сказать что-то интереснее, чем он. – Говорили, ей с утра нездоровилось?

– Умерла, – равнодушно уронил Константин.

Все замешкались, сомневаясь, не очередная ли это грубая шутка. Потом посыпались фальшивые вздохи и соболезнования.

Разговоры вокруг снова умерли. Константин невозмутимо прихлебывал шампанское, будто только затем и явился. Остальные переглядывались. Потом лицо Жеребцовой озарилось:

– Ваше высочество, давайте я покажу вам свою библиотеку.

– Мне? – изумился Константин. – Я что, похож на человека, который любит читать? Графу Аракчееву вон лучше покажите.

Алексей едва сдержал гримасу. Читать он любил, но скорее мир перевернется, чем все эти напыщенные аристократишки, видящие в нем выскочку из глухой деревни, в это поверят. Да и Жеребцова к нему по доброй воле на пушечный выстрел не подойдет…

Но та вдруг улыбнулась Алексею почти с тем же очарованием, которое так щедро выливала на Константина.

– Если вам интересно, граф…

Брови Алексея поползли вверх. Люди – а уж особенно женщины – бывали с ним милы, только если чего-то от него хотели. Но чего?

В голове щелкнуло. Алексей понял, зачем Константин притащил его с собой. Наверняка боялся, как бы отец не подумал чего дурного, если узнает, что сын по доброй воле проводит вечер в компании Зубовых. Пока с ним был Алексей, у Константина, по крайней мере, оставался свидетель, который сможет подтвердить, что ничего, кроме бессмысленной ерунды, тут не обсуждалось. А Жеребцовой это как раз мешает, раз пускается на такие отчаянные шаги, лишь бы их разделить.

Движимый любопытством пополам с упрямством, Алексей встал.

– Да. Интересно.

Как он и думал, Константин тоже подскочил. Повисла пауза, прежде чем поднялись с дивана Жеребцова и Уитворт, который, несмотря на сомнительный характер их связи, безукоризненно исполнял обязанности порядочного мужа.

Все четверо уже подошли к двери, когда позади прозвучал выстрел.

Алексей обернулся. Рибас невозмутимо крутил в руке пистолет, от дула которого поднимался полупрозрачный дымок. На портрете чернела новая дыра – аккурат в глазу французского короля. Расстояние между стеной и креслом Рибаса было внушительным, так что вряд ли тот метил в глаз специально, но все-таки следовало признать: стрелял несчастный испанец куда лучше, чем отвечал за заготовку корабельных лесов.

– Ах, не обращайте внимания, – снова сверкнула зубастой улыбкой Жеребцова. – Этот портрет – старая рухлядь. Я давно уже подумывала от него избавиться.

Библиотека оказалась внушительной. Широкие ряды заставленных стеллажей сливались в полутемный лабиринт. Если бы Алексей не заподозрил чего-то раньше, то точно насторожился бы, когда Жеребцова подхватила его под руку и буквально поволокла в дальний угол зала. Уитворт, выговаривая что-то в своей неспешной манере о трудах по военной тактике, увлек Константина в противоположный. Не слишком изящно, а впрочем…

– Я точно помню, что где-то здесь стояли замечательные книги по артиллерии, – вклинилась в его мысли Жеребцова. – Вы ведь артиллерист?

Алексей сомневался, что книги по артиллерии найдутся в разделе французской поэзии, куда Жеребцова его завела. Больше удивляло, что та помнит о нем хоть что-то.

– Артиллерист, – подтвердил он сухо.

За разделяющими их толщами книг голоса Константина и Уитворта размылись бы в неразборчивый шелест. Но для уха обычного человека, но не его. В тишине библиотеки не было посторонних