Темный Лорд Устал. Книга VI - Тимофей Афаэль

Губернатор полезный человек, хоть и трусоват. Пока Гужевой исправно заносит ему конверты, а заносит он щедро, губернатор слеп и глух ко всему, что происходит в Северном. Идеальные отношения: ты мне крышу, я тебе деньги — вот он настоящий бизнес.

Воронов, конечно, пытался что-то изменить. Михаил Петрович помнил то собрание — как этот молодой наглец отчитывал губернатора, словно мальчишку. Неприятное зрелище, унизительное, но что изменилось? Ничего. Губернатор по-прежнему на месте, Гужевой по-прежнему получает свою долю, а Воронов…

А Воронов пусть сидит в своём Воронцовске и не отсвечивает.

Михаил Петрович мысленно прикинул цифры. Восемь с половиной миллионов — грант, который этот идиот Лисицкий получил от Воронова. Деньги уже перенаправлены, осталось только оформить документы. Часть пойдёт Губернатору — за молчание, за закрытые глаза на небольшой скандал с техникумом. Остальное…

Он улыбнулся, представляя загородный комплекс. Баня уже почти готова, осталось достроить гостевой дом и бассейн. За такие деньги можно сделать конфетку.

А растение — растение он оставит себе. Как трофей и напоминание о победе.

На стене над столом висел портрет Императора в золотой раме. Гужевой посмотрел на него и хмыкнул. Символ, ничего больше — абстракция, которой нужно кланяться раз в год на официальных мероприятиях. Реальной власти у Императора здесь, на земле, нет и никогда не было. Реальная власть — это подпись Михаила Петровича Гужевого на документах. Это его печать, его связи и деньги.

Премьер-министр? Орлов? Столичный чистоплюй, технократ без корней и понимания того, как работает провинция. Опасен, да, но слишком высоко сидит, чтобы смотреть вниз. Для него Гужевой — незаметная шестерёнка в огромной машине. Важная, но незаметная. Такие шестерёнки не трогают, пока они крутятся исправно.

А Михаил Петрович крутился очень исправно.

Он допил коньяк и поставил бокал на стол рядом с горшком. Посмотрел в окно на свой город — серый, промышленныйи некрасивый, но… его. Целиком и полностью его.

Жизнь была прекрасна.

Дверь распахнулась без стука.

Гужевой вздрогнул и едва не опрокинул бокал. Ноги слетели со стола, туфли ударились о паркет. Он уже открыл рот, чтобы наорать на идиота, который посмел — посмел! — ворваться без доклада…

И осёкся.

На пороге стоял его помощник, Серёжа. Молодой парень, исполнительный, из хорошей семьи — Гужевой лично выбирал его из десятка кандидатов. Обычно Серёжа был спокоен, собран, знал своё место, но сейчас…

…он был белым как мел.

Его трясло мелкой дрожью, которую невозможно скрыть. Руки вцепились в дверной косяк, словно без этой опоры он бы рухнул на пол. Губы шевелились, но звуков не было — только сиплое дыхание.

— Ты что, стучаться разучился⁈ — рявкнул Гужевой, но голос прозвучал неуверенно. Что-то было не так.

— Михаил Петрович… — Серёжа наконец выдавил слова. Шёпотом, едва слышно. — Там… Там Он. Лично.

— Кто «он»? — Гужевой нахмурился. — Губернатор? Громов приехал?

— Нет.

— Тогда кто, чёрт возьми⁈

Серёжа сглотнул. Его адамово яблоко дёрнулось вверх-вниз, как поплавок.

— Премьер-министр Орлов.

Повисла тишина.

Гужевой смотрел на помощника и не понимал слов. Они доходили до мозга, но отказывались складываться в смысл. Премьер-министр Орлов? Здесь? В Северном? В его кабинете?

— Что? — переспросил он тупо.

— Виктор Сергеевич Орлов, — повторил Серёжа, и в его голосе была истерика. — Премьер-министр Империи. Он внизу и поднимается сюда.

Гужевой открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

Это было невозможно. Так не бывает. Премьер-министры не приезжают в провинцию без предупреждения, без фанфар, месяца подготовки и десятка согласований.

— Ты уверен? — голос Гужевого сорвался на хрип. — Может, это какой-то…

За спиной Серёжи послышались шаги.

Помощник отпрянул от двери, вжался в стену.

И Гужевой понял, что Серёжа не шутит.

Гужевой вскочил так резко, что кресло отлетело назад и врезалось в стену.

Пиджак — где пиджак⁈ На спинке кресла. Он схватил его, попытался натянуть, запутался в рукаве. Пальцы не слушались, руки тряслись. Пуговицы — к чёрту пуговицы, не до них!

Он рванулся к двери, чтобы встретить, поприветствовать, показать уважение, но было поздно.

В дверном проёме возникли люди.

Двое, потом ещё двое. Молчаливые, с каменными лицами, в одинаковых строгих костюмах. Они двигались как машины. Один из них просто отодвинул Серёжу в сторону, даже не глядя на него, как отодвигают мебель.

Личная охрана Премьер-министра.

Гужевой замер посреди кабинета с пиджаком в руках.

И тогда вошёл Он.

Виктор Сергеевич Орлов выглядел точно так же, как на официальных фотографиях — и одновременно совершенно иначе. Те же черты: седина на висках, морщины в углах глаз, тонкие губы. Но фотографии не передавали главного.

Они не передавали давления.

Орлов не был высоким или широкоплечим. В нём не было ничего физически угрожающего, но когда он переступил порог кабинета, воздух словно стал тяжелее.

Премьер даже не посмотрел на Гужевого.

Он остановился посреди кабинета и медленно обвёл взглядом помещение. Стены с дорогими обоями, картины — подлинники, между прочим, мебель из натурального дерева, а кресло из крокодиловой кожи.

Его оценивающий взгляд скользил по предметам роскоши.

И остановился на столе.

На горшке с «Пожирателем».

Гужевой увидел, как дрогнули брови Премьера. Едва заметно, на долю секунды. Потом в его глазах возникло понимание, а потом что-то похожее на брезгливость.

Он узнал цветок, — понял Гужевой с внезапным холодком в животе. — Откуда он знает про цветок?

Но тут же отогнал эту мысль. Может, Премьеру просто понравилось растение? Редкий образец, экзотика. Такое нравится важным людям.

Подарить? — мелькнула идея. — Да, точно! Подарить! Знак уважения, жест доброй воли!

Гужевой открыл рот, чтобы предложить, но Орлов уже отвернулся от стола. Он прошёл к окну мимо Гужевого, словно того не существовало, и остановился, глядя на город внизу.

На его город.

Михаил Петрович стоял с пиджаком в руках и чувствовал, как по спине стекает холодный пот.

Орлов стоял у окна и молчал. Смотрел на город внизу, на серые крыши и дымящие трубы, и не произносил ни слова.

Охрана застыла вдоль стен — четыре статуи в костюмах, четыре пары глаз, которые смотрели в никуда и одновременно видели всё. Серёжа вжался в угол, стараясь слиться с обоями. Где-то в коридоре слышались приглушённые голоса, наверное, местная охрана мэрии, которую оттеснили.

Гужевой стоял посреди собственного кабинета и чувствовал себя непрошеным гостем.

Нужно было что-то сказать или что-то сделать. Нельзя же