Воздушная кавалерия. Том 6 - Джек из тени

улице, воздух был насыщенным и неподвижным. Пропитан ароматами кубинских сигар, столетнего арманьяка и самодовольства. Здесь, в мягком свете зеленых абажуров, в глубоких кожаных креслах, напоминавших троны, вершились судьбы, заключались сделки на миллионы и велись игры, ставки в которых были выше, чем жизни каких-то безродных курсантов.

Князь Долгоруков, седовласый патриарх, чье семейство пережило и дворцовые перевороты, и опалу нескольких императоров, медленно повертел в пухлых пальцах бокал, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет на хрустале маслянистые «ножки».

— Константин Павлович, конечно, всегда был авантюристом, — его голос был мягким, почти вкрадчивым, но в нем слышался холод веков. — Но в этот раз, кажется, наш блистательный князь Барятинский заигрался. Потопить два торговых судна нейтральной державы в мирное время… Это даже для него слишком.

— Торговых ли? — хмыкнул граф, молодой, холеный аристократ с хищным блеском в глазах. Он был из той ветви Орловых, что всегда держала нос по ветру и умела извлекать выгоду из чужих промахов. Даже казнь родственников не изменила взгляды на жизнь. — Говорят, на борту были… интересные грузы. Но кого это волнует? Факт остается фактом. Японский посол сегодня утром был в Зимнем, имел долгую и, как говорят, весьма громкую беседу с министром иностранных дел. Нота протеста, переданная им, была составлена в таких выражениях, что ее можно без перевода зачитывать на дуэли в качестве оскорбления.

В клубе раздался приглушенный смех. Собравшиеся здесь прекрасно понимали, что означает подобный дипломатический демарш.

— И что Государь? — поинтересовался третий собеседник, барон фон Врангель, сухой, подтянутый пруссак на русской службе, чьей страстью была не столько война, сколько штабные интриги.

— А что Государь? — Орлов пожал плечами, стряхивая пепел с сигары в малахитовую пепельницу. — Государь, как всегда, обеспокоен сохранением мира. Цесаревич, говорят, рвет и мечет, но в этот раз даже его влияния не хватит. Барятинский подставился так знатно, что даже его покровителям придется сделать шаг назад, чтобы не забрызгало. Слишком громко и топорно.

В этот момент в зал вошел еще один член их узкого круга, молодой повеса князь Куракин, служивший в Канцелярии Его Величества и знавший все придворные слухи раньше, чем они успевали родиться.

— Господа, свежайшие новости! — провозгласил он, плюхаясь в свободное кресло и наливая себе бокал. — Только что из Зимнего. Готовятся указы, срочные. И все по Дальнему Востоку.

Все взгляды устремились на него.

— Не томи, Жорж! — поторопил его Орлов.

— В указе, — Куракин сделал драматическую паузу, наслаждаясь произведенным эффектом, — будет учреждена специальная комиссия по расследованию инцидента. И на время работы комиссии… князь Барятинский отстраняется от командования Особым Корпусом.

В зале повисла тишина, а затем ее разорвал дружный, торжествующий хохот. Это была чистая, безоговорочная победа. Барятинский, этот любимчик Цесаревича, который посмел затронуть их интересы, наконец-то споткнулся. Его карьера, если не была окончена, то получила такую пробоину, залатать которую будет почти невозможно.

— Кто же займет его место? — по-деловому спросил Врангель. — Хотя бы временно.

— Обсуждают кандидатуру генерала Ренненкампфа, — ответил Куракин. — Человек старой закалки, консерватор. Ненавидит все эти новомодные штучки… И, что самое главное, — Куракин подмигнул, — он всем нам немного должен.

Собравшиеся понимающе заулыбались. Генерал Ренненкампф был идеальной кандидатурой. Управляемый, предсказуемый, а главное, благодарный. С ним всегда можно будет договориться. Промышленная империя Барятинского и его протеже Строганова, которая росла как на дрожжах, теперь окажется без своей «крыши». Их контракты можно будет пересмотреть, патенты оспорить, а самые лакомые куски их производств прибрать к рукам.

— А что с тем вторым… как его… Строгановым? — лениво поинтересовался Долгоруков. — С тем мальчишкой-капитаном, из-за которого вся эта каша и заварилась?

Орлов махнул рукой.

— А кому он теперь нужен? Пешка без ферзя. Если и выжил в той мясорубке, то его ждет трибунал за превышение полномочий и срыв учебной операции. В лучшем случае, разжалуют и отправят дослуживать в какой-нибудь забайкальский гарнизон, где медведи по улицам ходят. Его песенка спета.

— Прекрасно, — подытожил Долгоруков, поднимая свой бокал. — Тогда, господа, предлагаю выпить за порядок и стабильность.

Бокалы со звоном соприкоснулись. В этот вечер в дорогом петербургском клубе праздновали победу. Они были уверены, что партия выиграна, а дерзкий гамбит Барятинского провалился.

* * *

Императорская Военная Академия в эти дни напоминала не храм науки и воинской доблести, а пороховую бочку с уже подожженным фитилем. Воздух, казалось, потрескивал от напряжения. Официальная версия событий, спущенная сверху, была до смешного нелепой и оскорбительной в своей лживости, и в нее не верил никто, кроме, пожалуй, тех, кто ее сочинил.

Негласное противостояние между «белой костью», родовитыми дворянами, и курсантами-простолюдинами, существовавшее всегда, теперь переросло в открытую вражду. Простолюдины, для которых Кирилл Строганов, выходец из купеческой семьи, был живым символом того, что не только происхождение решает все, восприняли молчание о судьбе его батальона как личное оскорбление. Они видели в этом заговор аристократов, попытку «замолчать» подвиг простого парня, чтобы не умалять «заслуги» своих благородных отпрысков.

И они начали действовать.

Первый вызов прозвучал в столовой. Князь Трубецкой, один из приятелей погибшего на дуэли Голицына, громко, на весь зал, рассказывал сальный анекдот, в котором фигурировал «один безродный капитан, возомнивший себя Наполеоном». В этот момент к его столику подошел один из служивых.

— Князь, — тихо, но так, что услышали все вокруг, сказал сержант. — Вы оскорбили честь офицера. Я требую сатисфакции.

В столовой воцарилась тишина. Трубецкой, побагровев, вскочил. Вызов от простолюдина! Это было неслыханно.

— Ты, мужлан, мне⁈ — взвизгнул он. — Да я тебя…

— Вы принимаете вызов, князь? Или предпочитаете, чтобы вся Академия знала вас как труса? — спокойно спросил сержант.

Отказаться было невозможно. Это означало бы покрыть себя несмываемым позором.

Дуэль состоялась на следующее утро, на специальной площадке. Собралась вся Академия. Трубецкой, уверенный в своем превосходстве, фехтовал красиво, выписывая в воздухе сложные пируэты, как его учили лучшие мастера Петербурга. Сержант же дрался просто и страшно. Он не делал лишних движений. Он использовал ту самую, спартанскую, эффективную манеру боя, которую практиковали на тренировках у Строганова. Короткие жесткие блоки, быстрые, экономные выпады. Через две минуты красивого «танца» Трубецкого, служивый просто шагнул вперед, принял его удар на жесткий блок, от которого у князя едва не вылетел из рук клинок, и следующим движением нанес ему глубокий порез на плече, а затем, развернувшись, ударил эфесом в висок. Князь рухнул без