Воздушная кавалерия. Том 6 - Джек из тени

class="p1">И полетели головы, первыми пали ректоры. Одного за другим вызывали в столицу, в мрачное здание на Литейном, и после короткого, но исчерпывающего разговора с людьми Цесаревича они либо писали прошение об отставке «по состоянию здоровья», либо отправлялись в долгое путешествие в Сибирь, меняя роскошный кабинет на скромную должность управляющего каким-нибудь казенным по производству рукомойников. Десятки профессоров и офицеров были арестованы, разжалованы, уволены со службы с «волчьим билетом».

Очередь генерала Скобелева, начальника Императорской Военной Академии, подошла через неделю. Он до последнего надеялся, что его минет чаша сия. Что былые заслуги и связи, его безупречная репутация станут для него щитом, но он ошибался. В новой реальности, которую строил Цесаревич, былые заслуги не имели значения. Имела значение лишь эффективность и преданность. А Скобелев не был ни тем, ни другим.

Вечером, в его кабинете, зазвонил правительственный коммуникатор. Звонил личный адъютант Наследника. Голос в трубке был безупречно вежлив.

— Добрый вечер, ваше превосходительство. Его Высочество Цесаревич интересуется вашим здоровьем. А также хотел бы уведомить вас, что завтра, в девять часов утра, в ваше расположение прибудет специальная комиссия Имперской Службы Безопасности для оказания помощи в систематизации архивов.

Скобелев молча положил трубку. Он все понял. «Помощь в систематизации архивов» на языке ИСБ означало только одно — тотальную проверку с последующим арестом. Бежать было некуда, как и жаловаться.

Генерал подошел к сейфу и достал оттуда тяжелый наградной револьвер и бутылку старого французского бренди, которую он хранил для особого случая. Этот случай настал. Он налил себе полный стакан, осушил его одним глотком, даже не поморщившись. Затем сел за свой массивный дубовый стол, на котором он подписывал приказы, решавшие судьбы тысяч молодых людей. Достал лист гербовой бумаги и каллиграфическим почерком, которому его учили в Пажеском корпусе, написал короткую записку: «Честь имею».

Он посмотрел на портрет Государя, висевший на стене. Затем на свой собственный парадный портрет, где он, молодой и полный надежд, стоял в мундире с первым георгиевским крестом. Генерал Скобелев поднес дуло револьвера к виску.

Громкий хлопок выстрела потонул в толстых стенах старинного здания.

Когда через пять минут в кабинет, не постучавшись, вошли два человека в штатском, они увидели лишь тело, лежащее на дорогих персидских коврах, и тонкую струйку дыма, вьющуюся из ствола револьвера. Смерть генерала Скобелева стало последним, трагическим аккордом в этой быстрой и безжалостной чистке. Эпоха старой сословной армии, жившей по понятиям девятнадцатого века, закончилась…

* * *

Академия, опустевшая и притихшая на целый месяц, снова наполнилась жизнью. Но это была уже другая жизнь. Курсанты, вернувшиеся из вынужденного отпуска, не узнавали свою альма-матер. Изменилось все: от цвета стен в коридорах (их перекрасили в строгий серый цвет) до выражений лиц уцелевшего преподавательского состава. Исчезла вальяжность, пропали снисходительные улыбки. Вместо них появились напряженность и деловитость.

В день возобновления занятий всех курсантов, и старых, и новый набор, снова построили на центральном плацу. Воздух был морозным и колким, изо рта шел пар. Курсанты ежились, переминались с ноги на ногу и возбужденно перешептывались, обсуждая грядущие перемены.

— Говорят, ректором назначили самого Алексеева, — шепнул своему соседу Грушин, который за время отпуска успел не только полностью восстановиться, но и, кажется, еще больше раздаться в плечах.

— «Мясника» Алексеева? — присвистнул тот. — Ну, теперь держись. Говорят, он на прошлой инспекции в Кадетском корпусе заставил ректора вместе с кадетами маршировать три часа по плацу за неправильно отданную команду.

Среди аристократов тоже царило уныние, смешанное с плохо скрываемым страхом. Многие из товарищей не вернулись в Академию, кто-то был отчислен, кого-то родители в панике перевели в гражданские вузы, подальше от гнева Цесаревича. Оставшиеся чувствовали себя неуютно, как рыбы, выброшенные на берег.

Один из них, молодой барон Савинов, известный своим заносчивым нравом, не выдержал.

— И долго мы будем тут мерзнуть? — громко, с вызывающей интонацией, произнес он. — Что за балаган? Могли бы и в актовом зале собрать.

Он не успел договорить. Рядом с ним, как из-под земли, возникла фигура в форме майора Особого Корпуса. Это был один из новых преподавателей, мужчина лет сорока, с жестким обветренным лицом и шрамом, пересекавшим бровь.

— Устали, господин курсант? — участливо, почти ласково, спросил он.

Савинов, не ожидавший такой реакции, на мгновение растерялся.

— Н-ну… прохладно стоять, — промямлил он.

— Понимаю, — понимающе кивнул майор. — Кровь нужно разогнать. Движение — жизнь. Присядьте пятьдесят раз, курсант. Вам сразу станет теплее.

Барон уставился на него, вытаращив глаза. Ему приказывают приседать на плацу, как какому-то новобранцу⁈

— Я не…

Взгляд майора мгновенно стал стальным.

— Выполнять, курсант, — рявкнул майор, и в его голосе прозвучала такая угроза, что у Савинова по спине пробежал табун мурашек.

Под дружный сдавленный хохот курсантов-простолюдинов барон, красный от стыда и злости, начал неуклюже приседать. Этот маленький эпизод стал для всех наглядной демонстрацией нового порядка.

В этот момент на центральную трибуну поднялась группа офицеров. Впереди шел коренастый генерал-лейтенант с суровым, волевым лицом. Это и был он, легендарный «Мясник» Алексеев, герой нескольких войн, человек, который не признавал ни чинов, ни званий, а только воинский долг и результат.

Он окинул строй тяжелым взглядом, задержался на пыхтящем Савинове.

— Что здесь происходит, майор? — его голос был хриплым, но в нем чувствовалась властность.

— Курсант замерз, ваше превосходительство, — не моргнув глазом, доложил майор. — Согревается.

— Вижу, — кивнул Алексеев. — За нарушение формы одежды и создание беспорядка в строю — три наряда вне очереди. И чтоб после отбоя лично проверил чистоту в офицерских сортирах. Не будут блестеть, как у кота сами знаете что, получите еще пять. Надеюсь, я понятно излагаю, курсант?

— Т-так точно, ваше превосходительство! — прохрипел Савинов, едва не плача от унижения, продолжая приседать.

Алексеев вышел к микрофону. Его речь была короткой, как выстрел.

— Господа курсанты! — начал он, и слово «господа» в его устах прозвучало как издевательство. — Забудьте все, чему вас учили раньше, лафа кончилась. С сегодняшнего дня Императорская Военная Академия перестает быть пансионом для благородных девиц. Она становится местом, где готовят боевых офицеров, а не паркетных клоунов.

Он сделал паузу, обводя строй своим тяжелым взглядом.

— Все старые учебные программы аннулированы. Основанием для получения звания и выпуска теперь будут только ваши реальные знания и навыки. Умение отличить вилку для рыбы от вилки для устриц больше не является обязательной дисциплиной. А вот умение