Воздушная кавалерия. Том 6 - Джек из тени

Это была только первая ласточка. В тот же день состоялось еще четыре дуэли. И все они закончились одинаково: простолюдины, дравшиеся в непривычной для аристократов, жесткой и прагматичной манере, отправляли своих «благородных» оппонентов на больничную койку.

Академия буквально взорвалась. В кабинет начальника, генерала Скобелева, летели разъяренные сообщения от отцов и дедов проигравших. Они требовали крови, требовали отчислить «зарвавшихся мужланов». Но Скобелев, оказавшийся между молотом и наковальней, уперся. Он прекрасно понимал, что за простолюдинами, осмелившимися на такой бунт, стоит нечто большее, чем просто обида. Он чувствовал за их спинами тень Барятинского и Особого Корпуса, связываться с которыми было себе дороже. Ссылаясь на Дуэльный кодекс и устав Академии, он отказывал всем, чем приводил аристократию в еще большую ярость.

Новая волна вызовов, брошенная на следующий день, имела обратный эффект. Дворяне, напуганные судьбой своих товарищей, начали массово отказываться от дуэлей, прикрываясь «незначительностью повода» или «недостоинством противника». Но это уже не работало. Слухи об их трусости мгновенно разлетались по Академии, становясь темой для насмешек и презрительных перешептываний. Авторитет, державшийся на происхождении и спеси, таял на глазах.

В этой гнетущей атмосфере и состоялось прибытие «героев», сводного батальона, состоявшего сплошь из аристократов.

* * *

День был выбран идеально. Солнце, редкий гость в осеннем Петербурге, пробилось сквозь облака, залив плац Императорской Военной Академии золотистым светом. По периметру были выстроены все курсанты, даже занятия отменили по такому поводу. На центральной трибуне, под сенью имперских штандартов, застыло все руководство: бледный, но пытающийся сохранить лицо генерал Скобелев, сияющий, как начищенный самовар, полковник Вяземский, и еще с десяток профессоров и офицеров в парадных мундирах. Играл оркестр, все было торжественно, благолепно и до тошноты фальшиво.

В назначенное время в небе появились три дирижабля типа «Орел». Но это были не те потрепанные «старички», на которых улетал батальон Строганова. Корабли последней модификации, их корпуса блестели свежей краской, а в иллюминаторах из затемненного стекла отражалось солнце. Машины плавно и величественно, как три огромных лебедя, опустились на плац.

Откинулись аппарели, и на землю, чеканя шаг, начали сходить «победители».

Первое, что бросилось в глаза и заставило толпу курсантов-простолюдинов презрительно хмыкнуть, была форма. Все до одного были в идеально отглаженных парадных кителях. Ни пылинки, ни пятнышка. Сапоги сверкали так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Каждый из прибывших выглядел так, будто только что сошли с глянцевой картинки в модном журнале, а не вернулись с «тяжелейших учений в экстремальных условиях».

Среди простолюдинов, стоявших в строю, пронесся шепоток.

— Смотри-ка, чистенькие какие. Видать, мылом из дикой Пыли отмывались.

— Не иначе, как в японских горячих источниках практику проходили…

На трибуне генерал Скобелев едва заметно поморщился. Это был фарс. Безвкусный, оскорбительный фарс. Вяземский же, наоборот, был на седьмом небе от счастья. Это был его триумф, апофеоз его интриги. Батальон выстроился на плацу. Командир, молодой князь Оболенский, шагом подошел к трибуне и бодро отрапортовал Вяземскому, намеренно игнорируя начальника Академии.

— Ваше высокоблагородие, господин полковник! Сводный батальон курсантов изволил прибыть с учений! Поставленные задачи выполнены в полном объеме! Потерь в личном составе и технике нет! Честь имею!

— Вольно, князь! — расплылся в улыбке Вяземский. Он взошел на трибуну и начал свою речь.

Он говорил долго и пафосно. О долге, о чести, о славных традициях русского дворянства, о том, как важно в любых условиях сохранять выправку и достоинство. Каждое его слово было как пощечина для тех, кто знал или догадывался о правде.

Елена Воронцова, стоявшая в толпе почетных гостей, смотрела на это представление с ледяным спокойствием. Но в глубине ее прекрасных глаз полыхал холодный огонь. Она искала взглядом Кирилла, все еще надеясь на чудо, но его, конечно же, не было.

Вяземский, закончив свою напыщенную речь под жиденькие аплодисменты, передал слово Скобелеву. Генерал, понимая, что должен что-то сказать, вышел к микрофону. Он дежурно поблагодарил курсантов за службу и уже собирался отдать команду «разойдись», чтобы поскорее закончить этот позор, как вдруг…

Звук, который разорвал воздух, не был похож на бравурную музыку оркестра. Все, как по команде, резко подняли головы.

Высоко в небе, пронзая облака, неслись несколько стремительных, хищных теней «Ястребов». Они сделали круг над Академией, словно расчищая пространство. И тут же пилоты «Орлов», стоящих на плацу, получили по закрытому каналу короткий, не терпящий возражений приказ: «Немедленно освободить посадочную площадку!»

Опешившие пилоты, не смея ослушаться приказа, исходящего от Особого Корпуса, взревев двигателями, подняли свои сверкающие дирижабли в воздух и спешно ушли в сторону, освобождая центр плаца. На трибуне воцарилось недоумение. Вяземский вопросительно посмотрел на Скобелева, но тот лишь пожал плечами, его лицо стало еще бледнее. Он не знал, что происходит, но чувствовал, сейчас начнется нечто, что для него лично будет малоприятным.

* * *

В наступившей тишине, нарушаемой лишь воем дирижаблей в небе, на плац начали опускаться пять матово-черных, покрытых шрамами «Валькирий». Они садились не плавно и величественно, как «Орлы», а жестко и стремительно, как хищные птицы, впивающиеся когтями в добычу. От их вида веяло не парадом, а смертью.

Вся Академия затаила дыхание, оркестр замолчал на полутакте. Курсанты-аристократы в своих парадных кителях сбились в кучу, с тревогой глядя на незваных гостей. Аппарели штурмовых кораблей откинулись почти синхронно, с оглушительным грохотом ударившись о брусчатку плаца. На мгновение в ярко освещенных проемах ничего не было видно.

Первыми на землю ступили не курсанты. Бойцы Особого Корпуса начали выносить из чрева кораблей гробы. Один, второй, третий… Десятый… Двадцатый… Они выносили их и молча, в строгом порядке, расставляли на плацу, прямо перед трибуной с окаменевшим руководством. Девяносто шесть оборванных молодых жизней.

На плацу стояла мертвая тишина. Кто-то из девушек в толпе гостей тихо всхлипнул. Вяземский молча смотрел на это шествие. Он смотрел на эти гробы, и до полковника, наконец, начала доходить вся глубина той пропасти, в которую он только что рухнул. Когда вынесли последний гроб, из дирижаблей начали выходить выжившие курсанты.

Не было радостных улыбок и триумфа. Батальон построился молча, полевая форма на смотрелась почти дико рядом с разодетыми дворянами. И последним из головной «Валькирии» вышел сам Строганов.

Капитан шел медленно, тяжело опираясь на свою трость. Она больше не была аксессуаром или частью маскарада. Каждый шаг давался ему с видимым усилием. Его форма была такой же потрепанной, как и у его бойцов. Правая рука висела на перевязи, а под расстегнутым воротом кителя виднелись бинты. Но его взгляд был