Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

— Докажи, — сказал Аркадий. Он не кричал, но говорил так, чтобы все услышали.

Я наклонился к тряпице, которую заранее выложил на чурбак у костра. Развернул её — на тёмной ткани лежали три предмета: стеклянный пузырек с белым порошком, кусок пемзы с желтоватым налётом на одной стороне и горсть сухих, ломких трав.

— Вот его магия, — сказал я, поднимая пузырёк так, чтобы свет костра падал на стекло. Порошок внутри был мелкий, белый, как мука, но с лёгким желтоватым оттенком. — Порошок. Снотворное. Изгоняет боль, но не болезнь. От него у людей кружится голова, они видят сны наяву и верят, что общаются с духами.

— Проверьте, если сомневаетесь в моих словах, — сказал я, протягивая открытый пузырёк вперёд. Никто не шагнул. Только старуха перестала причитать и уставилась на стекло.

Я убрал пузырёк, взял пемзу. Серый кусок величиной с кулак, с одной стороны был покрыт мутной жёлтой коркой. Фосфор.

Я поднёс пемзу к пламени, но не слишком близко, чтобы не обжечься самому. Жёлтая корка на камне начала светиться, сначала слабо, потом ярче, белым призрачным светом. Община ахнула.

— А это — фосфор, — сказал я, убирая пемзу от огня. — Он заранее натер свой посох, бросил в костёр, вот дерево и загорелось белым. Этот человек не шаман.

— Врёшь! — крикнула старуха. Голос у неё был пронзительный, как у птицы. — Учитель служит великим духам! Мы видели его силу! Он исцелял!

— Он давал снотворное, — повторил я, стараясь не переспорить. — От него боль уходила ненадолго, а потом возвращалась.

Старуха замолчала. Губы её дрожали, клюка тряслась в руке. Аркадий смотрел на своего учителя, а тот лишь грустно улыбался своей общине.

— Спросите у него сами, — сказал я и повернулся к Семирадскому.

Это был момент истины. Либо я прав в своих суждениях и то хорошее, что есть в шарлатане возьмёт верх. Или нам конец.

Глава 14

Семирадский смотрел на свою паству всё так же спокойно, но теперь в его взгляде виделась и очень большая усталость. Какое-то время шарлатан собирался с мыслями и смотрел на общину. Переводил взгляд со старухи, на женщин и подростков, потом на Аркадия, который стоял, вцепившись пальцами в собственные локти. Наконец, Семирадский посмотрел на Эльвель и печально улыбнулся.

— Все правда, — сказал он. Голос его звучал как обычно, но тишина стояла такая, что слышно было лишь треск костра. — Я использовал химию и свое знание человеческой природы. Я не могу слышать духов, но я могу слышать вас.

Тишина затрещала по швам, словно старое одеяло. Эльвель тихо заплакала, слезы беззвучно катились по щекам. Старуха опустилась на снег прямо там, где стояла, и закрыла лицо руками. Подростки смотрели на Семирадского с таким выражением, будто у них отняли что-то очень важное.

Аркадий застыл как статуя. Только медленно и тяжело ходили желваки на его скулах. Потом он шагнул вперед, остановился в шаге от Семирадского. Посмотрел на него сверху вниз, Аркадий был выше, и сейчас это казалось символичным.

— Зачем? — свистящим и одновременно хриплым голосом, будто и не похожим на человеческий, спросил он.

— Чтобы вы не умерли, — ответил Семирадский. Он не отводил взгляда, смотрел Аркадию прямо в глаза. — Чтобы вы поверили, что можете справиться со всем. От вас отвернулись те, в ком вы нуждались больше всего. Оставили вас несчастными, больными и брошенными. Я дал вам все, что мог. Надежду.

— Ты нас обманывал! — Аркадий впервые за всё время, что я был с ним знаком, закричал. Крик его разнёсся по ложбине, ударился в скалы, вернулся эхом. Женщины вздрогнули, к плачущей Эльвель присоединились и другие.

— Я дал вам цель, — Семирадский не повышал голоса, говорил так же спокойно, даже тише. — Вы живы, вы не замёрзли, вы не голодаете и не скитаетесь в одиночестве. И у вас теперь есть семья.

— Семья? — подала голос зареванная Эльвель.

— Вы все, — Семирадский обвёл рукой собравшихся изгоев.

Аркадий занёс кулак. Я перехватил его руку. Юноша зло рванулся с неожиданной силой, но я держал его крепко.

— Не надо, — сказал я. — Ты должен думать не о своей обиде, а о своих людях. Они на тебя рассчитывают.

Аркадий стоял, почти не двигаясь, только плечи его вздрагивали. Потом он медленно повернулся, посмотрел на собравшихся вокруг него людей. Те и впрямь теперь глядели не на Семирадского, а на юношу.

— На этот раз Семирадский сказал правду. — попытался ободрить я парня. — Здесь вы смогли выжить.

— Что с нами будет? — спросила Эльвель. Голос её дрожал, но она старалась держаться.

— Вы можете пойти с нами в Петропавловск, — сказал я. — Первое время определим вас в казарму у причала. Город примет вас, даст работу и накормит. Женщины будут шить, чинить сети и готовить. Мужчины работать в порту, заготавливать дрова, ловить рыбу.

— А если не пойдём? — спросил один из подростков.

— Насильно вас не поведут, — ответил я, обращаясь к потерянным людям. — Но вас мало, до весны не дотяните.

Семирадский кивнул. Он и сам же это понимал, но, наверное, надеялся на какое-то чудо, раз до сих пор не бросил поселение изгоев.

Женщины переглянулись. Кто-то всхлипнул, кто-то отвернулся. Старуха запричитала громче, закачалась, как маятник. Тогда рядом с Аркадием встала Эльвель, прижимая к себе спящего ребёнка.

— Я иду с ними, — сказала она, и в голосе, горьком от сильных переживаний, почудилась мне железная решимость. — Это они вылечили моего сына. Казаки не врут.

Эльвель положила свободную руку на плечо Аркадия. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Иди с нами, — сказала она тихо. — Чудес не бывает. Великие духи не помогут. Пора верить только в себя.

Новый лидер общинников стоял и не двигался. Потом медленно кивнул.

— Иду. Но не потому, что эти позвали, — Он кивнул в нашу сторону. — Мне подачки и милости не нужны. Если у русских не будет работы, проживём как-нибудь без них. Мы и сами можем о себе позаботиться.

От меня не укрылось, как тепло посмотрел на него Семирадский и едва успел спрятать довольную улыбку.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя как тяжелый груз покидает мою душу. — Собирайтесь. Выходим с рассветом.

Я повернулся к костру, подбросил веток. Пламя взметнулось, осветило ложбину. Собравшиеся начали расходиться по шалашам, собирать узлы. Кто-то пошел кормить собак и те загремели цепями. Старуха поднялась со снега, опираясь на клюку, и медленно побрела к своему жилищу, бормоча что-то на ительменском.

Семирадский сидел на бревне, своим особым взглядом смотря в огонь. Я подошёл к нему.

— Признаться, часть меня не верила, что ты скажешь