Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

– Да пусть себе натекает… – Маркус махнул рукой и нетвердой походкой направился по центральному проходу целлы.

Несмотря на ночь, часть электрических ламп горела – пусть высоко, избирательно и неярко, но освещения хватало, чтобы не пришвартоваться бедром к спинке скамьи или не налететь на колонну. В приглушенном желтоватом свете убранство Дома Укрепительства выглядело торжественно и немного пугающе.

Маркус остановился посреди целлы, на полпути к машинам приложения, повернулся к выходу и торжественно раскинул руки. Покачнулся, но устоял и провозгласил на весь зал:

– Граф, друг мой новообретенный! Ну признайся же откровенно, разве это не прекрасно?!

Словно вторя ему, снаружи снова шарахнул дикий гром, а вспышка молнии в витраже вдруг позволила Андрею запечатлеть картину – старик в вымокшем балахоне на фоне уникальных машин, кабелей и распределяющих устройств…

– Идем, граф, смелее! – напевно прокричал Маркус, и Протасов вдруг представил его грозно наставительствующим пастве. – Чтобы выпить у кафедры приложений, нам не нужно отдельное благословение Патриарха!

Граф улыбнулся себе под нос и сунул шляпу под мышку.

– Сдается, – пробормотал он, ощутив, что даже самый негромкий голос разлетается от угла к углу, – что это идет немного вразрез с кодексом поведения служителя Дома…

Андрей подхватил бутылку и двинулся за Маркусом, хлюпая промокшими сапогами и стараясь не оскользнуться на гладких плитах.

– Всяк входящий да оставит лицемерие за порогом дома сего! – продекламировал старик. Обогнав гостя на десяток шагов, он тяжело поднялся к распределительным машинам и решительно откинул крышку управляющей консоли. – Послание от Маркуса, глава первая, стих первый!

Андрей Константинович покачал головой и тоже приблизился к принимающим машинам.

– Подумать только, так много лет не бывать в Доме, и тут согласиться на столь безумную авантюру!

– Напомню, что проделано сие было на добровольной основе, без принуждения и по согласию сторон! – Маркус воздел к потолку длинный морщинистый палец. – К слову, ваш криоконит оказался бесконечно изумительным. Я ощущаю повсеместное расслабление при полном нежелании прижаться к подушке щекой!

– Действительно, протрезвляет, – со знанием дела согласился Андрей. – Говорят, с ним бушмены способны несколько дней идти по бушу без еды и отдыха… Но открой же мне тайну, могучий некроиерей, зачем мы форсировали реки и бурные уличные потоки, зачем пришли сюда посредь сей ужасной бури?

– Да ведь как же, если не во время подобного природного бесчинства узреть все могущество некрофамилианства?! – торжественно вскричал Маркус и потряс вскинутыми кулаками.

Криоконит действительно подействовал на него самым бодрящим образом… Старик прошелся по возвышению над генуфлекториями, и граф ощутил себя единственным прихожанином на очень важном наставлении.

– Не сочти мои слова пафосными, Андрей Константинович, но подарок небес, – некроиерей обвел машины широким уважительным жестом, однако опять чуть было не потерял равновесия, – сделал русских поистине вечными! Мы и раньше были сильны, а слава о бессмертии русского солдата гремела на всю Европу. Но теперь… теперь мы всемогущи!

– Напоминаю, многоуважаемый друг Маркус, – Андрей в сомнении покачал головой, опал на ближайшую к возвышению скамью и с хлопком откупорил бутылку, – что я в некоторой мере обладаю этими познаниями благодаря обучению, пусть и незавершенному…

– Так неужели тебе было этого мало?!

Маркус торопливо спустился с пьедестала, чуть не наступив на край мокрого балахона. Совершенно искренне ругнулся, подтянул полы, сел рядом и взял предложенную бутылку. Глотнул рома, глядя на машины для приложения с восхищением и трепетом.

– Все те, кто совершает открытия… или умирает за родину и императора… – с чувством поделился он, мечтательно глядя на скромное белое панно под потолком, – кто пишет стихи и музыку, сочиняет пьесы и романы, все бесчисленные сонмы их уверены, что не просто останутся в памяти поколений, но самолично останутся с этими поколениями! Что и дальше будут делиться крупицами мудрости, наставляя, сподвигая и направляя.

Он глотнул еще и утер губы мокрым рукавом.

– Этим мы и обязаны рывку, что уже почти две сотни лет влечет нас вперед и сделал сильнейшей державой мира, – добавил старик и протянул выпивку новому другу. – Подумай только, Андрей Константинович, за все эти годы нас не убоялся только Буонапартий, да и то лишь по несознанию, что русские готовы нести светоч новой науки каждому, хотят от чистого сердца делиться и обучать…

Протасов хмыкнул с сомнением, принял бутылку, тоже хлебнул и не сдержался:

– За деньги, разумеется?

Маркус покосился на его ухмылку, седые брови сдвинулись:

– Простите, любезный граф мой, а свечки в православном храме выдают забесплатно?

Сначала Андрей хотел ответить, причем едко и колко, но только помотал головой и бутылкой отсалютовал сакральным символам на витраже за уникальными машинами.

– Вперед, друг мой! – Маркус вскочил на ноги, словно спохватившись. – Давай же сотворим это!

– Ты это о чем?

Во взгляд графа тут же вернулась ощутимая прохлада.

– О приложении, конечно! – воскликнул некроиерей. – Сделаем это вместе! Сегодня, в эту чудесную бушующую ночь!

– Ох, друг мой… – Андрей вытянул ноги, отставил бутыль на скамью и покрутил замерзшей мокрой шеей. – Я ведь говорил тебе, что не посещаю приложения…

– Сегодня ты оставишь предрассудки, Андрюша!

Теперь Маркус снова казался перевозбужденным, и граф даже подумал, что идея с угощением криоконитом могла оказаться избыточной.

– Прошу, – взмолился старик, – ради нашей вспыхнувшей дружбы! Ощути всю мощь некрофамилианства, а если захочешь, уже завтра утром мы все вернем на круги своя! Неужели ты не находишь это величественным – твой след в самом крупном Доме на всем континенте, в присутствии единственного некроиерея?! Ведь это словно взглянуть в глаза творцу Даров и самолично попросить его о вечности!

Андрей рассмеялся, громко и искренне, в последний миг постаравшись, чтобы прозвучало необидно. Потер влажное лицо ладонями, помассировал переносицу.

– Для меня в этом не содержится ровно никакого смысла, – ответил он, и смеха в голосе уже как не бывало.

Старик тут же погрустнел. В ярко-голубых глазах промелькнуло что-то тяжелое, личное, и он встал перед скамьей. Навис над Протасовым, положил тому руку на плечо, чуть сжал пальцы, и хватка оказалась сильнее ожидаемого.

– Совсем никакого?

Андрей вздохнул. Хотел было машинально отодвинуться, разорвать неожиданный физический контакт… но ведь по прошествии половины ночи Маркус казался не только не чужим, но уже чуть ли не родней, которой дозволено больше прочих…

– У меня никого… почти никого нет, – наконец признался Протасов.

Отвернулся в сторону и кивнул сам себе, бутылке и символам на полу.

– Матушка через год от бегства моего преставилась, отец за ней вполне вскорости последовал. Оба в православии и без следов