Глаза старой ведьмы, или Сибирское наследство - Ирина Мур

Вера слишком долго зарабатывала на чужих предположениях, чтобы теперь добровольно попасться в собственные.

Артем придет — тогда и станет видно.

До его появления следовало решить другое: каким должно быть первое впечатление от Ольги, чтобы человек не захотел проверять второе.

Вопрос был неприятно практичным.

Вера поставила чашку и посмотрела на серый участок за окном. Между стволами ничего не двигалось. Мокрая дорожка исчезала за соснами, потом снова появлялась ближе к гаражу.

Вчера она искала камеры, потому что не хотела узнавать о чужом появлении, когда человек окажется уже возле крыльца.

С людьми проблема была похожей. Опаснее всего становился момент, который замечаешь слишком поздно. Вопрос, за которым стоит не любопытство. Или пауза, в которой собеседник уже что-то решил. Или изменившееся после самой обычной фразы лицо.

В кабинете Аделаиды Вера научилась следить именно за такими мелочами. Клиентка могла час говорить о порче и ни разу не произнести действительно важного до тех пор, пока Вера случайно не называла знакомый город, возраст или обстоятельство. Иногда хватало одного слова. Человек замирал на долю секунды и дальше уже можно было не гадать, куда смотреть.

С красноярскими колдунами должно быть сложнее. И одновременно проще. Они сами знали, что значит фамилия Буровых.

Мельников сказал играть на чужой трусости. Раньше эти формулировки раздражали. Но этим утром Вера увидела в них не совет запугивать, а разрешение ничего не выдумывать.

Человек всегда приносит с собой собственный страх. Достаточно его не отобрать.

Она вспомнила Гольца. Не отдельные вопросы, их смысл уже был понятен. Моменты между ними. Как нотариус смотрел на нее. Как осторожно возвращался к тому, что хотел узнать. Как гораздо легче принимал молчание, чем это сделал бы обычный человек при оформлении обычного наследства.

Тогда она считала каждую свою паузу возможной ошибкой. Возможно, зря. Для Гольца молчание Ольги Буровой уже что-то означало до того, как Вера успевала вложить в него смысл.

С Лопатиным могло быть так же. Если он спросит что-то обычное и после ответа изменится в лице, надо будет запомнить не лицо, а ответ. Если начнет объяснять то, о чем его не спрашивали, не перебивать. Если услышит угрозу там, где ее не было, прежде чем исправлять впечатление, стоит понять, почему именно он решил, что в опасности.

Вера сделала очередной глоток кофе.

Это было уже ближе к работе колдуньей. Но одной привычной работы не хватало. Аделаида могла меняться вместе с клиентом. В этом и состояло ее преимущество. Одна женщина видела строгую колдунью, другая — понимающую, третья — почти равнодушную. Они редко встречались между собой и не сравнивали впечатления.

В Красноярске будут сравнивать. Лопатин поговорит с кем-то еще. Гольц — тоже. Гордеевым вообще, вероятно, не придется спрашивать напрямую: им сообщат.

Наследница не могла каждый раз становиться удобной версией для конкретного собеседника. У нее должно было быть что-то постоянное. Не характер настоящей Ольги. Его Вера не знала и узнать не могла. Нужна позиция, из которой она будет разговаривать.

Вера посмотрела на пустую чашку и поняла, что выпила кофе, почти не заметив.

Она поднялась, поставила чашку под кофеварку и нажала кнопку еще раз. Машина начала готовить вторую порцию. В темном стекле верхних шкафов отражалась кухня. Длинный остров. Свет рабочей зоны. Светлое пятно футболки. Лицо без косметики. Черные волосы, примятые после сна.

Вера задержала взгляд на собственном отражении.

На курсах предлагали искать для роли внешнюю или внутреннюю опору в уже знакомом образе. Не копировать актера. Не перенимать голос и мимику. Взять одну понятную вещь, которую тело сумеет удерживать без постоянных объяснений.

Тогда Вера относилась к этому скептически. Но сейчас полноценная роль ей и не требовалась. Нужна была только настройка. Что-то достаточно простое, чтобы вспомнить перед сложным разговором и не заниматься собой каждую секунду.

Первой возникла Снежная королева.

Но этот образ прожил недолго. Холодность удобна, пока человек сидит на троне среди льда и не нуждается в окружающих для решения обычных бытовых вопросов. Вера представила, как тем же тоном спрашивает у Лопатина, где ближайший нормальный магазин, и отказалась от идеи.

Кроме того, абсолютный холод тоже привлекает внимание. Людям хочется проверить, действительно ли человек ничего не чувствует.

Злая королева мачеха подходила еще меньше.

Она вспомнила гладкое неподвижное лицо, холодную красоту и то выражение, с которым в подобных историях обычно рассматривают яблоко, кубок или человека, еще не знающего, что его уже решили убрать.

Нет.

Так можно было существовать несколько минут в кадре. Возможно, час на сцене. В обычной жизни человек с постоянным выражением готовности кого-нибудь отравить быстро начинал привлекать больше внимания, чем требовалось Вере.

Вера отвернулась от своего отражения и вернулась к острову с новой чашкой.

Следующей вспомнилась Серсея.

Образ возник легче, чем предыдущие. Вера хорошо помнила женщину, рядом с которой люди заранее думали, прежде чем открыть рот. Это было полезно. Почти то, что требовалось.

Почти.

В Серсее слишком многое начиналось с ожидания удара. Разговор еще не успевал стать опасным, а она уже знала, с какой стороны придет предательство. Любая чужая просьба могла оказаться ходом, любое несогласие — началом войны. Серсея слишком многое защищала и еще больше ненавидела.

Вера так жить не собиралась. Она не хотела управлять Красноярском, отнимать у Гордеевых влияние и выяснять, кто первым должен склонить голову. Ей требовалось пройти через город, оформить наследство и оставить после себя как можно меньше причин для продолжения знакомства.

Серсея внимательно смотрела на всех. Вера хотела иметь возможность не смотреть вообще.

Она отпила кофе.

Следующей пришла Дейенерис, но образ оказался сложным.

Наследница, которая возвращается за утраченным правом, подходила слишком хорошо, чтобы отбросить этот образ, не обдумав. В этом было то самое движение, которого Вере недоставало: не просьба дать чужое, а уверенность, что чужие люди слишком долго распоряжались тем, что принадлежит тебе.

Но дальше вокруг Дейенерис начинали собираться люди. Их нужно было убеждать. Вести. Освобождать, даже если они сами еще не успели понять, что нуждаются в освобождении.

Вера представила Красноярск, ожидающий от нее новой жизни. Она не собиралась ничего менять и никого освобождать. Если город сумеет прожить без нее и после окончания наследственного дела, это будет лучшим вариантом для обеих сторон.

Образ Малефисенты задержался дольше остальных.

Здесь не требовалось никаких армий. Сила существовала сама по себе и не нуждалась в длинных речах. Можно быть спокойной, даже вежливой, не превращая вежливость в приглашение приблизиться.

Вера уже почти остановилась на этом, когда поняла, что именно