Великая Библиотека - Анастасия Шелест

Хотя едва ли я заслужила доверия. Карий взгляд настороженно блуждает по моему лицу, но Эрик все-таки разжимает пальцы и кивает.

Сомнения испуганно расползаются. Каждый шаг, каждое движение дается легко. Даже дышать становится легче. Оказывается, стоит просто принять правильное решение, и на любую жертву можно идти, не чувствуя ни страха, ни сожалений.

До книжного шкафа я добираюсь словно во сне и принимаюсь спешно разглядывать корешки, когда Эрик за спиной подает голос:

– Что ты ищешь?

Книга подойдет любая, но зачем создавать дополнительные трудности? У меня есть кратчайший путь, знакомый маршрут. Глупо этим пренебрегать.

– «Над пропастью во ржи», – отзываюсь я, даже не планируя что-то объяснять.

Эрик недоверчиво хмыкает:

– Своеобразный выбор, но о вкусах не спорят.

Несмотря на издевку, он мне помогает. Легкое дуновение магии проскальзывает рядом, а через пару секунд книга падает мне в руки, не оставляя пути к отступлению. Пальцы сжимают плотную обложку, и я отыскиваю нужную страницу, положив книгу на ближайшую парту.

Короткий выдох, чтобы собраться с мыслями. Вскинув голову, я касаюсь Эрика последним, прощальным взглядом и едва слышно бросаю:

– Ты бы тоже так поступил.

Ждать его ответа я не решаюсь. Взгляд торопливо скользит по строчкам, и кабинет смазывается, сменяясь уже знакомым коридором.

Я и не надеялась, что будет так просто. В спину словно подгоняет готовность идти до конца. Ноги сами выносят меня к мерцающей стене, пальцы находят копию книги, и пустые коридоры Библиотеки я преодолеваю без единой неприятности. Даже отыскать нужную книгу среди тысяч парящих в воздухе удается за считаные секунды.

Возле книг никого. Подходи и делай, что должна. И я даже подхожу, но на тело обрушивается неподъемная тяжесть.

Да я ведь толком не знаю, что делать.

Отговорка не работает. Взгляд слепо наблюдает за появляющимися на распахнутой странице буквами, и я с трудом поднимаю негнущуюся руку. Удается разобрать пару слов, а потом перед глазами все смазывается. В горле першит.

Страницы на ощупь шершавые и плотные. Прикосновение бумаги отдается на кончиках пальцев пульсацией. Я не должна это трогать. Никто никогда не должен был.

Взгляд случайно цепляется за подозрительную линию. Я моргаю, медленно выдохнув. Да, все верно. Даже бумага другая – белая и плотная. Буквы написаны от руки, но самое большое подтверждение – странный стык рядом с корешком, длинная ровная полоска, словно уродливый шрам.

Я судорожно листаю страницы назад, а во рту пересыхает. Марк постарался. Здесь не меньше десятка дополнительных страниц, а почерк мелкий и выверенный.

Отделить лишнее выходит легко, но я ничего не делаю. Держу вклеенные страницы и кусаю губы. Пальцы сводит от напряжения. В голове разливается отчаяние и отрицание. Я не хочу. Я не готова.

За грудиной болезненно тянет. Я закусываю внутреннюю сторону щеки и жмурюсь до цветных искр под веками. В ушах стучит оглушительный ритм сердца.

Как же так? Я не должна этого делать. Собственными руками разрушить идеальную сказку? Вычеркнуть из жизни самое ценное и важное? Зачем?

Я бы так и простояла целую вечность, утопая в бессмысленных, жестоких вопросах, но в голове раздается четкий внутренний голос. Не сомневается, не вздрагивает.

Ты знаешь, что должна сделать. Рви. Рви и не смей ни о чем жалеть.

Рука дергается наверх, комкая страницы. Они поддаются пугающе легко. Звук рвущейся бумаги натягивает дрогнувшие нервы и оседает пепельным привкусом на языке.

Зал сотрясается, и книги вздрагивают. Звук такой громкий, что закладывает уши.

На шее словно стискивается крепкая рука. Вдох не дается. Голова кружится.

Из меня словно только что выдрали кусок. Осознание того, что я натворила, захлестывает, затапливая все непроглядной темнотой. Вспышка боли такая острая, что я сгибаюсь пополам.

Онемевшие пальцы сводит судорогой. Бумага трется о кожу, напоминая о смятых листах. Нелепое желание берет верх над рассудком, и я яростно рву листы на части. Вдох царапает глотку, но будто не добирается до легких.

Все заполняет маниакальная тяга к разрушению, но выплеснуть ее я могу только на несчастную бумагу, разрывая свою идеальную жизнь в крошечные смятые клочья. Звук размазывается по сознанию, не успокаивая, а только добивая и сплетаясь с уничтожающей обидой.

Я запоздало понимаю, что глаза щиплет и по щекам все-таки стекают горячие, яростные слезы. Они жгут кожу и срываются с подбородка черными кляксами.

Надо уходить. Я все сделала, и одним музам известно, что может произойти в следующее мгновение, но я не могу. Ноги отказываются слушаться. Хочется рухнуть на колени среди безучастных книг и оплакивать всех, кого я вырвала из жизни секундным движением рук.

– Что же ты делаешь, птичка? – Отрешенный голос, пропитанный мрачной тоской, ввинчивается в сознание, но я не могу на него отреагировать. – Что теперь тебе не понравилось? Что не так?

Голова болит и кружится. Я едва задираю подбородок и фокусирую зрение на вытянутой расплывающейся фигуре. Марк замирает в пяти шагах и смотрит на меня, сведя русые брови.

На бледном лице нет больше ни веселья, ни игривой насмешки. Зеленые глаза искрятся непониманием.

Мне сейчас не до милых бесед. Я не смогу сражаться и пытаться его остановить. У меня и в лучшем состоянии не так много шансов, а сейчас я проиграю в первое же мгновение. Я уже проиграла.

Логичные мысли выскальзывают из сознания. Я все понимаю, но яростная обида заглушает логику, перехватывая бразды правления.

Ноги отказываются двигаться, но я все-таки шагаю вперед. Клочки бумаги падают на пол, колени дрожат, но я стискиваю кулаки. Горло царапает хрип:

– Как ты мог?

Эрик закатил бы глаза и заявил, что я снова нарушаю основное правило, бросаясь в драку с тем, кого у меня нет шансов победить.

Марк даже не напрягается, внимательно рассматривая меня, – ни поднятых рук, ни успокаивающих слов. Он не видит во мне никакой угрозы.

Справедливо, но я не могу остановиться. Добравшись до него, я вскидываю руку, но вместо удара выходит только жалкий, бессильный тычок в плечо. С губ слетает не угрожающий крик, а надорванный хрип:

– Как ты мог так поступить со мной, Марк? За что?

Его лицо расплывается от очередного прилива слез, но я все равно вижу, как он сдавленно выдыхает:

– Да о чем ты, птичка? Ты сама все решила, как хотела.

Мои плечи вздрагивают. Судорожный выдох вылетает вместе с очередным всхлипом. Марк сужает глаза, всматриваясь в мое лицо, и сожаление искривляет его губы, опуская уголки.

То ли бесконтрольные слезы, то ли мое бессилие, то ли сиплый, надорванный голос – не знаю,