Фамильяр - Ли Бардуго

– Молодец, querida, – шепнула она Лусии на ухо. – Показала той суке, чего стоят ее модные платья.

– Но откуда ты на самом деле знаешь, как выглядят Плеяды? – спросил дон Виктор.

Лусия недоумевающе посмотрела на него.

– Прошу прощения, сеньор?

– Будь осторожна, – сказала Хуалит. – Красавица затаила на тебя обиду. Держи ухо востро.

Перес вернулся на свое место посреди залы, и музыканты опять сыграли свой аккорд – сигнал, что сейчас выступит следующий претендент.

– Давайте же выясним, что сможем, – сказал дон Виктор, не сводя, однако, глаз с Лусии.

Она принялась озираться, высматривая в толпе Сантанхеля. Теперь-то он точно знал, что она ему солгала. И что прочла его личную переписку. Лусии вспомнилось, как он руками разломил гранат – подношение после того кошмара, который она сотворила с Альваро, возможность для нее вновь обрести веру в себя и разделить эту веру с Сантанхелем. Но когда Лусия стояла на той сцене, слушала, как рукоплещут Красавице, и чувствовала, как горячий колкий стыд окутывает ее, словно жар, мысли ее были вовсе не о Сантанхеле и не о будущем, а лишь о том, что через минуту она окажется перед зрителями и выставит себя на посмешище. Лусия слышала зов той магии, что рассекла язык ей надвое, – словно какая-то дверь умоляла открыть ее, словно свобода ждала Лусию по ту сторону двери.

А затем, глядя на вновь выстроившиеся в ровный рядок бокалы, Лусия услышала внутри себя напев, произносимый голосом тети, вспомнила, как Хуалит сидела у себя во дворике, откинувшись на подушки, и смеялась, читая какое-то письмо. El ombre es mas sano del fierro, mas nezik del vidro. Лусия поняла не все слова, и они с Хуалит перевели их вместе. «Мужчины крепче железа, но не прочнее стекла». В тот день Лусия усомнилась, пригодятся ли ей когда-нибудь эти фразы, но стоя здесь, на сцене, без всякой надежды на успех, Лусия смешала злость с воспоминаниями, и та мелодия сама слетела с языка. Те самые слова выручили ее.

Впрочем, они вряд ли защитят ее от гнева Сантанхеля.

Наблюдая за выступлениями Святого чада и Принца оливок, Лусия только еще больше разволновалась. В глубине души она надеялась, что остальные соперники тоже окажутся шарлатанами. Но даже если таковыми они и были, то явно превосходили в своем мастерстве Грасию де Валеру.

Теода Алькон вышла на сцену, но затем спустилась к зрителям, остановилась возле Переса и взяла его за руку – ее безмятежное лицо буквально светилось. Теода пересказала сон, который видела накануне ночью, – в нем фигурировали яблоневая роща, белая лошадь, женщина, что купается при луне. Затем девочка поманила Переса ближе и, когда он к ней наклонился, прошептала ему что-то на ухо.

Перес вновь поднялся – но на сей раз покачнулся и слегка побледнел. Он медленно моргнул, а затем тихим хриплым голосом произнес:

– Это секрет, который поведал мне отец на смертном одре. – Перес закрыл глаза. – Поразительно.

– И он так вами гордится, – добавила Теода своим высоким милым голоском. Она повернулась к зрителям. – А вас я должна предупредить: грядет буря.

– Но ведь на небе с утра ни облачка! – выкрикнул кто-то из толпы.

Эхо его слов заглушил раскат грома и внезапно застучавший в окна бальной залы дождь.

Зрители разразились восторженными аплодисментами.

– Вот чего больше всего жаждет король, – проворчал Виктор. – Того, кто способен проникать в людские умы и сердца, в само будущее.

– Вы только не забывайте, – возразила Хуалит, – что Лукрецию де Леон за то же самое король вовсе не похвалил.

Музыканты в очередной раз взяли драматический аккорд, и Лусия порадовалась, что этот разговор можно не продолжать.

На сцену вышел Фортун Донадей; он сел и пристроил на коленях изогнутую деревянную виуэлу[32]. Его оливково-зеленый бархатный дублет украшала изысканная вышивка, воротник и манжеты – золотистое поблескивающее кружево; чулки и бриджи были того же оттенка, что и дублет. На шее висел большой золотой крест, инкрустированный крупными самоцветами. Донадей защипнул пару струн – нерешительный намек на мелодию, – а затем взял смычок и, склонив голову, занес его над инструментом.

Песня была бодрая, Донадей притоптывал ногой в такт – такую мелодию, отнюдь не торжественную, можно услышать на рынке или в таверне. Однако слышалась в ней некая грусть, печаль, которую, казалось, высекал из инструмента смычок, словно сама виуэла истомилась и страдала и с каждым прикосновением к струнам испускала жалостливый вопль. Принц оливок больше не выглядел здесь кем-то неуместным – особенно с инструментом в руках.

Сотворил ли эту грусть сам Донадей? В золотистом освещении сцены он был прекрасен: темные кудри, обласканная солнцем бронзовая кожа почти того же оттенка, что и корпус виуэлы, словно выточила их из дерева и отполировала одна рука. Это глубокое чувство, нечто среднее между радостью и горечью – оно ли завлекло его патронессу в ту оливковую рощу? Эта печаль несла в себе удовольствие. Вызывала ощущение, будто вы вспоминаете момент великого счастья, которому не суждено повториться; будто вы испытываете первый прилив страсти, утолить которую никак нельзя, но вы все равно невольно лелеете на это надежду; будто вы отчаянно тоскуете по возлюбленному, пусть даже и знаете, что любовь ваша безответна.

Краем глаза Лусия заметила движение под потолком – в бальную залу каким-то образом залетела птица. Две птицы, вдруг поняла Лусия, – два маленьких черных создания щебетали и кружили вокруг люстр. Они спорхнули вниз к сцене, и птиц стало больше – еще одна, еще две. Теперь под музыку Донадея танцевала целая стая; скопление птиц принимало разные формы, бесконечно меняя их с каждым движением крыльев. Лусия вдруг поняла, что смотрит на это зрелище не дыша – как и все остальные гости. Вместе с последним томным вздохом виуэлы птицы вылетели из залы, и песня Донадея закончилась. Толпа облегченно вздохнула, а затем взорвалась такими овациями, каких не досталось даже Святому чаду.

Принц оливок, по-прежнему печальный, встал, скромно улыбнулся и поклонился – сначала зрителям, затем, чуть ниже, Пересу.

– Что ж, – сказала Хуалит, когда Донадей спустился со сцены к своей покровительнице, чей зелено-золотистый наряд вторил расцветке его костюма. – Кажется, все в этой зале только что немного влюбились в Фортуна Донадея.

– Но лишь одна женщина заплатила ему за ответную любовь, – добавил дон Виктор.

Пускай влюбляются, сказала себе Лусия. Чудеса – вот что по-настоящему важно.

Глава 25

Лусия надеялась, что у нее появится время отдохнуть и побыть одной после первого испытания, но гостей провели в другую