Третье правило путешествий во времени - Филип Фракасси

Джонатан спускается с возвышения и направляется к Бет с распростертыми объятиями. Она пристально смотрит на него, когда он приближается, и чувствует, как ее мышцы расслабляются. У нее кружится голова.

– Джонатан, что происходит? Я сказала, что у меня есть дочь? Что, черт возьми, это такое?

Он хватает ее и заключает в объятия:

– Все хорошо, нам нужно…

Директор программы так громко говорит в свой микрофон, что заглушает его:

– Прежде чем мы закончим, пожалуйста, обратите внимание, что эти записи являются аномальными.

Чио поворачивается к Лэнгану:

– Что случилось? Что это значит?

Тот качает головой.

– Ничего, – говорит он. – Это ничего не значит.

Прежде чем журналистка продолжит расспросы, старик встает и ловит взгляд директора программы. Потом указывает в угол комнаты. Эбигейл кивает, печатает что-то на своем пульте, затем снова наклоняется к микрофону.

– Этот отчет больше не записывается. Мы проверим стенограммы на предмет технических неполадок во внеурочное время. Доктор Дарлоу, вы свободны.

Бет отталкивает Джонатана и свирепо смотрит на директора программы:

– Что я такого сказала, черт возьми?! – Она подходит к стойке у возвышения, хлопает по ней ладонями. – Дайте мне прослушать все это еще раз. Что, черт возьми, я сказала?!

Она чувствует, как Джонатан поддерживает ее за спину, зал плывет перед глазами, и чей-то голос требует, чтобы доктор Адамс что-то сделал, а затем раздаются чьи-то крики и плач. Падая навзничь, проваливаясь в благословенную бездну беспамятства, Бет понимает, что от отчаяния, от неизбывного горя вопит именно она.

Двадцать восемь

Темнота мягко целиком поглощает меня. Я приветствую ее, нежусь в успокаивающих волнах бессознательного.

Медленно, просачиваясь точно яд, проникает жесткий свет. Звук разрушает мой кокон, мое убежище смерти, завеса падает, мое зрение разрывается между светом и тьмой, утешением и ужасом.

– Сердце не бьется.

Женский голос. Не взволнованный. Не истеричный.

Спокойный. Бесстрастный. Профессиональный.

– Бет? Мне нужно, чтобы ты поднажала.

Еще одна женщина. Ее имя встает на свое места, как кусочек головоломки, завершающий образ пустоты, плоского серого тумана. Это доктор Ханна, моя акушерка.

Воспоминание в воспоминании:

…лежу на мягкой кровати, на моем увеличившемся животе прохладный гель, внутри меня растет ребенок. Чистая радость от появления на свет этой невероятной новой жизни.

Я качаю головой.

В мои руки вставлены трубки. В комнате вдвое больше людей, чем было десять минут назад. Я не могу уследить за происходящим, я сосредоточена на своем дыхании. На дыхании и боли. Но это не хирургия. Потому что я не больна. Я ничуть не пострадала.

Я рожаю.

Нет сердцебиения.

Я смотрю на доктора Ханну широко раскрытыми глазами. Я кричу ей в лицо, как сумасшедшая. Ни слов, ни проклятий, только пронзительный, варварский крик ужаса. Она не сводит с меня пристального взгляда:

– Бет, тужься. Нужно тужиться прямо сейчас, чтобы мы могли попытаться спасти твоего ребенка. Понимаешь? Сейчас.

Я тужусь.

И я кричу, и я тужусь, и кричу, и тужусь…

Я тужусь, чтобы спасти жизнь своей дочери. Спасти жизнь ребенка, которого, как мне кажется, уже знаю, знаю в глубине души. Ребенка, в котором буду вся я. Самое лучшее во мне.

И вот я кричу, словно демон, пока не начинает саднить в горле. Вены на шее вздуваются так, что могут лопнуть, а глаза вылезают из орбит, потому что мне нужны эти врачи, чтобы спасти дочь, спасти жизнь моего ребенка.

– Очень хорошо! Ты молодец, Бет! Теперь не останавливайся, не останавливайся… – Доктор Ханна вопит, будто безумная болельщица, подбадривая меня продолжать пробиваться сквозь стену непостижимой боли.

Я ощущаю скользящий порыв, и мышцы тела внезапно расслабляются, как будто кто-то перерезал путы и я могу упасть в обморок.

Я закрываю глаза и падаю навзничь на кровать, мокрые от пота волосы прилипают ко лбу и щекам. Она в отключке, думаю я, и мне хочется смеяться, хочется плакать. Она в отключке, и теперь они могут ее спасти.

Из последних сил я поднимаю голову, заставляю свои измученные, воспаленные глаза открыться. Вижу, что доктор Ханна сидит у моих расставленных ног, держа новорожденного ребенка между моих бедер. Медсестры позади нее больше не суетятся. Они стоят неподвижно и наблюдают. Одна женщина крестится.

Доктор Ханна заворачивает мою дочь в голубое одеяльце. Мне кажется, она собирается передать ее мне. Я рассеянно удивляюсь, почему не слышу плача ребенка.

Доктор поворачивается ко мне спиной, все еще держа на руках Изабеллу – после долгих споров мы с Колсоном остановились на этом имени.

Изабелла.

Теперь доктор осторожно укладывает ребенка в пластиковую коробку. Медсестра подходит и встает рядом со мной. Оцепенев, я чувствую, как выходит плацента. Никто этого не замечает. Медсестра гладит меня по голове, как мать гладит больного ребенка. Она говорит:

– Тс-с-с… ты молодец… тс-с-с… расслабься… надо отдохнуть…

Через несколько минут доктор Ханна поворачивается ко мне лицом. Опускает маску и тихим, напевным голосом сообщает мне, что мой ребенок родился мертвым. Что дочь, скорее всего, умерла за последние полчаса и нет никаких шансов спасти ее.

Спасти меня.

Я слышу голос Колсона, такой громкий во внезапно наступившей тишине, он у двери, просит разрешения вернуться. Он хочет вернуться, потому что в какой-то момент его вышвырнули…

Я не могу вспомнить когда…

Медсестра открывает дверь, и Колсон врывается в палату, переводя взгляд с одного лица на другое. Он ловит мой взгляд, затем поворачивается к пластиковой коробке с нашим ребенком. Начинает мычать в агонии, и медсестра обхватывает его за пояс, когда он сгибается пополам. Часть меня, заключенная в этом теле, молит об освобождении, молит забыть. Когда темнота наконец настигает меня, я не просто приветствую ее, я бросаюсь навстречу, бросаюсь в нее целиком, без оглядки, потому что мне необходимо оказаться подальше отсюда, где угодно, только не здесь.

Больше всего на свете, больше всего на свете мне нужно забыть.

0:03…

Затем… что-то меняется в наступившей темноте. Что-то здесь хочет, чтобы я ушла.

0:02…

Я чувствую, как меня окружает ядовитая ненависть. Космическое сердце коварной Вселенной стучит в моих ушах; она говорит на языке, который я не в силах постичь; ее ярость разливается по моим венам, точно наркотик. Непреодолимая сила выталкивает меня из темноты. Я отвергнута.

0:01…

И я просыпаюсь. На какое-то время мне позволено забыться. А потом меня посещает видение ада. С болью, как будто меня столкнули в огненное озеро, я вспоминаю…

Я помню все.

Двадцать девять

Бет, медленно приходя в сознание,