Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

— Это мудрое решение. Могу предложить вам свою помощь?

— Нет, что вы, — я даже улыбнулась и даже сделала шаг, но покачнулась.

Ляньгуан в мгновение оказался рядом. Его руки, на удивление сильные и твёрдые, подхватили под локти. Меня окутал его запах — сандал, мокрый сланец, сладковатый османтус. Он вползал в лёгкие, вытеснял воздух, туманил сознание. Сопротивляться было не просто трудно — бессмысленно.

— Я не могу вас тут оставить… Мой долг… благородства… да и просто человеческое… — слова обрывками достигали моего разума, не складываясь во что-то осмысленное.

Дверь бесшумно распахнулась, выпустив волну странного воздуха — тёплого, пряного, с дымком благовоний. Внутри солнечные лучи резали полумрак, выхватывая диковинные ковры и огромную деревянную кровать, покрытую перинами невероятной мягкости. Я, кажется, жалобно пискнула, пытаясь найти отговорку, почему мне нельзя рухнуть туда лицом вниз.

— В чём дело, гунян? У вас есть причины мне не доверять?

Причины были. Целая куча. Гора причин. Но они лежали где-то за толстым стеклом тумана в голове. Достать их было невозможно, да и не хотелось. В конце концов, я забыла, зачем вообще сопротивляться. Я так старалась, я противостояла послам, и Кощею, и туману, и бытовому хаосу. Разве я не заслужила минутной передышки? Хоть капли сострадания? Эта кровать манила не мягкостью, а забвением. Возможностью утонуть и не просыпаться вечность.

— Вот так, — ласково говорил Луньгуан, сжимая мои пальцы в своих, — позвольте вам помочь…

Помощь — мне так её не хватало. Просто чтобы кто-то протянул наконец руку и разделил ношу со мной. Хотя бы просто побыл рядом и подержал за руку, как это делал Ляньгуан. В конце концов, я была просто человеком.

— Василиса Петровна! — окрик раскалённым ножом проник в затуманенное сознание. Я медленно обернулась. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы узнать морока передо мной.

— Шаркунь?

— Там это… помощь ваша требуется!

Сладкий аромат османтуса стал ещё плотнее, практически удушливым.

— Гунян Василисе требуется отдых, — строго сказал Ляньгуан тоном, каким врач разговаривает с непонятливым пациентом. — Уверен, вы справитесь сами с тем… что бы у вас там ни было.

Шаркунь мотнул рогатой головой.

— Дело обождать никак не может, Василиса Петровна. Очень срочное.

Что-то тёплое и нежное внутри сжалось от разочарования. К нему примешивалась горькая обида на несправедливость мира: неужели я не заслужила отдыха, и этих поддерживающих рук, и хоть немного сочувствия? Возвращаться в реальность было не просто неприятно — больно. По плечам и спине разлилось онемение, тело воспротивилось, когда я оттолкнулась от Ляньгуана и шагнула к Шаркуню. Белый Змей протянул ко мне руки, будто умолял остаться, но я не имела права на слабость. Мысль отравленной стрелой впилась в саму суть меня: «Кощея нет. И если не я, то никто», — поэтому я подошла к Шаркуню и даже попробовала изобразить бодрый голос:

— Ну, что случилось?

— Гунян… — тягучий голос Ляньгуана казался шёлковой лентой, что затягивалась вокруг моих рук.

— Прощения просим, токмо никак отпустить Василису Петровну не можно, — отвечал Шаркунь неожиданно резко. Никогда не замечала в нём такого непочтения. — Разрешите откланяться, барин.

Шаркунь не спрашивал разрешения. Он обхватил моё предплечье шершавой лапой и повлёк прочь. Я сделала шаг за ним, потом ещё один, чувствуя, как с каждым сантиметром меня покидает та мнимая теплота. Возвращаться обратно в холод, ответственность, боль было словно отодрать нежную корочку со свежей раны. И не то, чтобы становилось легче: усталость навалилась всей своей свинцовой тяжестью. Но исчезло тошнотворное чувство, будто в череп залили тёплый, сладкий сироп, в котором тонут мысли. Мир снова стал резким, угловатым и моим, пусть даже полным своих ужасов.

— Что случилось-то, Шаркунь? — спросила я, когда почувствовала себя лучше. Мы спускались в темницы, и морок неловко поддерживал меня под локоть, не давая свалиться картофельным мешком ему под ноги. Там, в темницах, томились царевны, и в груди проснулось беспокойство за них: не поэтому ли он меня позвал?

— Вы простите меня, Василиса Петровна, за обман безыскусный, — пробормотал Шаркунь, помогая преодолеть последние ступени. — Токмо нет у нас дел неотложных. Мы с мужиками подумали и решили… Пока батюшки Кощея нет, то лучше вам с нами. Под нашим присмотром, значится.

Я нахмурилась, не понимая, о чём он говорит. Шаркунь провёл меня по освещённому коридору мимо камер прямиком в караульную. Стоило ему открыть дверь, и мне обдало теплом, и запахом еды, и тем особым морочьим духом, какой не вывести никакими средствами. Караульная была битком набита мороками. В углу пыхала жаром невысокая обмазанная печь, и за металлической дверцей плясали красные языки огня. Сами кощеевы слуги собрались за низким столом, полным простой, но сытной еды: Гориня уж расстаралась на славу. Мороки ели прямо руками, громко разговаривали и смеялись низким каркающим смехом.

— Дайте место Василисы Петровне! — сходу закричал Шаркунь, расталкивая товарищей плечом. — Ну же, пропустите. Дайте же ей стул. Не видите, еле стоит человек.

При моём появлении гул на секунду стих, а потом вспыхнул с новой силой:

— Василиса Петровна! Идите к нам!

— Подвинься, говорят тебе, дай матушке сесть!

— Смотрите, Василиса Петровна, какие отчёты я в Яблочке сделал! — это был Боня. Он тоже изменился: не вырос, но потерял шерсть и стал больше походить на человека, разве что уж больно краснокожего, зато трогательные кудряшки и треснутые очки никуда не делись.

— Отвали, Боня, не видишь, Василиса Петровна с прошлого дня ничего не ела!

— Я позже всё посмотрю, — пообещала я, проводя пальцами по горячей щеке Бони, и тут же мороки оттеснили его от меня.

Мне нашёлся и стул, и даже отдельный небольшой стол, который установили в углу, поближе к печи. На нём мгновенно материализовалась дымящаяся миска каши с масляной лужицей и кружка сбитня, от которого валил пар. Я машинально отломила кусок хлеба, сунула в рот, и только тогда поняла, как же сильно я проголодалась. Я ела кашу с маслом, пила горячий сбитень и слушала, как вокруг кипят споры: «…а я говорю, туман этот — чистой воды злодеяние!», «…да Кривель-то с батюшкой, им хоть бы хны!», «…три морока, представляешь, как скотину…». Голоса гудели, как рой в улье, и этот гул, смешиваясь с жаром от печи, начинал усыплять. Я решила, что не будет ничего страшного, если опустить на стол и закрыть глаза всего на пять минут. Дерево было тёплым, шершавым. Ещё какое-то время до меня долетали обрывки фраз, и я смутно улыбалась, купаясь в этом простом чувстве безопасности. Потом милосердная тьма