Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

не защитницей, а новой, ещё более изощрённой напастью, и только Марья встретила меня открытым, даже вызывающим взглядом. Несколько секунд мы просто изучали друг друга, словно между нами выросла непреодолимая стена — я по сторону нави, она по сторону жизни.

— Доброе утро, дамы, — я первой нарушила молчание. Прошла в комнату, взяла со стола ненужный кусок бересты и бросила огнезмейке. Та впилась в бесполезную вещь зубками и спустя несколько секунд загорелась весёлым огнём. — Как вы себя чувствуете? Никто не отравился?

— Где Златослава? — без предисловий начала Марья. Она не просто спрашивала — она требовала ответа.

— Отличный вопрос, — сказала я, отбрасывая показную вежливость. Тон мой стал плоским, казённым. — Вы были последними, кто её видел. Не считая мёртвых мороков.

«Мёртвых?» — выдохнули две царевны, испуганно переглянулись, прижались ближе друг к другу.

— Что у вас случилось? — строго спросила я.

— Мороки привели нас сюда, не соизволив ничего объяснить. Сказали только, что таков приказ Василисы Петровны, — взгляд Марьи обжёг меня презрением. — Златослава места не могла себе сыскать. Всё маялась, из угла в угол ходила, а потом стала умолять её выпустить. Мол, хозяйка зовёт её и воспротивиться никак нельзя, — она многозначительно замолчала.

Я знала одно: Златославу никто из моих людей не звал. В то время мы бегали по поляне и пытались спасти жителей Кощеева царства. У нас не было ни сил, ни времени играть в странные игры с царевнами.

— И что дальше?

— Видеть её мучения сил наших не хватило. И тогда мы разрешили ей выйти, — ответила Марья. — В охранении мороков Кощеевых, конечно.

Я выдохнула, устало присела на край стола. Взгляд упал на подол платья. Некогда он был тёмно-зеленый, с цветами тонкой вышивки и драгоценными камнями. Сейчас же подол перепачкался, вытерся, порвался. Казалось, после прошедшей ночи я сама перепачкалась и испортилась.

— От вас требовалось немного, — начало речи было медленным, как будто губы онемели, а слова давались с трудом. — Забраться ко мне, запереться и ждать. Сидеть в уютной комнате, пока мы ползали в грязи, спасая умирающих русалок! — голос стал громче. Я теперь смотрела на царевен прямо, не скрывая гнева. — Но вы решили отпустить царевну погулять по отравленному терему? Пока вокруг творится кошмар?

Марья вскинула голову.

— Нет нашей вины, что мы тут оказалась. Что Златослава потеряла благоразумие. В том вина только Кощея злодейского.

В висках застучало. Всё внутри сжалось в раскалённый, колкий ком. Комната поплыла, и я впилась пальцами в край стола, чтобы не швырнуть в этих кукол вазочку с серебряными цветами. Девушки сами перепугались, дергали Марью за рукав, шептали ей что-то, а она молча прожигала меня осуждающим взглядом. Наверняка я выглядела не лучше.

— Это так ты себя оправдываешь? Раз оказалась в тереме Кощея, так глупости можно творить? — прорычала я, не помня себя от гнева. — Ты человек, чёрт бы тебя побрал. И ты несёшь ответственность… Каждая из вас несёт ответственность за свои поступки! Нет здесь батьки, или царевича, или иного дурака, кто будет отвечать за ваши ошибки. Златослава вышла из комнаты и больше не вернулась — вот её цена. Готовы ли вы принять свою цену за то, что не уберегли её? — во рту стало горько, и я выплюнула: — Ни к чему вы не готовы.

Это было жестоко. Царевны не были виноваты что выросли в своё время и своей культуре, они несли своё бремя, что ничуть не легче моего, но слова, злые и жгучие, сорвались с языка против воли и повисли в воздухе, словно отравленные пары. Обратно их было не забрать, да мне и не хотелось. Ноги оказались деревянными, когда я оттолкнулась от стола, но я упорно передвигала их, добравшись наконец до двери. Дверная ручка показалась невыносимо холодной, словно вырезанной изо льда.

— Мороки отведут вас обратно в темницы. Там сейчас безопаснее всего. Ждите своих принцев, — голос стал глухим, безжизненным. — И вам снова не придётся ничего решать.

Я вышла, аккуратно притворив дверь.

И тут же застыла. На меня уставились мороки, которые устроили в комнате что-то среднее между работой опергруппы и пикником. Одни сидели на корточках вокруг тел, что-то отмечали в «Эх, Яблочках» или на бересте. Другой морок примастился на высоком стуле и зарисовывал сцену преступления углём на дощечке — ни дать ни взять криминальный журналист. Третий отпустил руку мёртвого товарища, и та с неприличным стуком упала на пол. Ещё один стоял в стороне и наблюдал за работами, потягивая что-то горячее из кружки.

— Здравыми буде, Василиса Петровна! — хором поприветствовали они меня. Я икнула от неожиданности.

— И вам здравствуйте, товарищи следователи. Как работа идёт?

— Своим чередом да идёт.

— Я тут пройду по краю, не помешаю?

— Так проходите, Василиса Петровна! Токмо не наступите в лужу. И за подолом следите — испачкаетесь.

Это был самый душевный совет, который я слышала за последние сутки.

Терем оправлялся от полученных ран. Мороки бегали по лестницам и скрытым коридорам, откуда-то взялись кикиморы, зелёные, лохматые, они поливали русалок из ковшиков и пели нестройные песни, но между делом старались жаться к комнате Ляньгуаня. Я строго шикнула на них, строго посулив: кто гостя побеспокоит, того отправлю обратно на болото. По первому этажу тоскливо шастало одноглазое Лихо: оно было у Горини на посылках. При виде меня оно вздохнуло долго и печально и пошло дальше. Из кухни же тянуло ароматом хлеба и похлёбки, и запахи эти были тёплыми и какими-то домашними. По лестнице прошествовала вереница царевен: мороки вели их обратно в темницы. На меня никто не смотрел.

Обнаружив вдруг, что терем живёт и дышит и без моих приказов, я вдруг почувствовала неподъёмную усталость, словно воображаемый камень на моих плечах стал в разы тяжелее. Ноги подкосились, и я бы упала, если бы не прижалась плечом к стене. Мне нужен был отдых, но мою собственную опочивальню заняли кикиморы, которые наводили там порядок. Мелькнула мысль: может, найти комнаты Кощея? Свернуться в его кресле у камина и так уснуть в надежде, что хозяин меня не выгонит.

— Ваш вид заставляет беспокоиться о вашем благополучии, гунян Василиса.

Ласковый нежный голос коснулся моего слуха. Я подняла голову — она весила, как булыжник — и увидела Ляньгуана. Он стоял в дверях своих покоев — невозмутимый, безупречный, сияющий в полумраке коридора, как дорогая фарфоровая безделушка на полке разгромленной лавки. Руки, как всегда, были спрятаны в широких рукавах, голову он склонил набок, и в этой позе было что-то от настороженной, очень красивой птицы.

— Всё в порядке, —