Смертные души - Хань Сун

Ты невольно ощущаешь ненависть к военной врачихе. Сопоставляя Сяцюань с Дунлу, ты находишь, что с Сяцюань вы не достигли взаимопонимания без слов. Однако от женщины средних лет исходит запах, от которого человек впадает в неистовство.

– Малой Вэй, ты вот всю жизнь проболел, понял хоть что-нибудь? Сказал хоть что-нибудь? Что-то объяснить можешь? Какой толк врачам отбирать у больных их болезни? – В раздражении Сяцюань ударяет тебя по руке.

Ты и хочешь вставить пару фраз в знак протеста, но уже пал духом, вспоминая весь пройденный до этого момента путь. И в смерти, и в жизни ты не выносишь чрезмерного взвешивания каждого слова. По какому праву ты можешь что-либо комментировать? Скосив глаза на ее грудь, ты тихонько говоришь:

– Сяцюань, у меня была дочь, похожая на тебя. Когда я покинул ее, она еще была молода. Но не помню я толком, как она выглядит, и не знаю даже, умерла она или жива. Моему отцу еще жить да жить, а он даже не знает, есть ли у него внучка… – Ты вспоминаешь сцену группового насилия над Сяцюань под начальством Айлао, и сердце у тебя машинально сжимается от зависти. К счастью, Сяцюань, видимо, все позабыла.

Мгла уплотнилась, люди задыхаются. Сяцюань снимает со спины кислородный баллон, сама присасывается к нему, а потом и тебе дает подышать. Сцена тонет в темноте. Теперь слышны только крики и плач, но никого не видно. И лишь пламя крематория сияет жидким чугуном. Тебе очень страшно, хочется выпить, а заодно лечь ничком на землю и обхватить голову руками.

Сяцюань прикидывает в уме.

– Это солнечное затмение. Фобос закрыл солнце. – С момента возвращения к жизни вы еще не наблюдали затмение. Сяцюань продолжает: – С позиций больницы это непозволительно. Каждый раз, когда случается затмение, художник по похоронам его сдерживает посредством вмешательства в атмосферные явления. Непонятно к чему, но надо обязательно разрывать связи с природой. Похоже, это и есть исток бедствия. Сейчас больница переживает крупные перемены, никто за них не отвечает, вот свет и тень сливаются воедино.

Только тут ты осмеливаешься слегка поднять голову.

– Но как это свет сейчас пробивается через мощные дымку и пламя. Здесь все похлеще, чем в преисподней? – Насколько ты помнишь, «Фобос» – вообще-то имя сына бога войны Марса. Фобос – олицетворение малодушия.

– Это от преломления, – отвечает женщина. – Говорят, что лучи света, проходя долгий путь через Космос, при пересечении солнца изгибаются. И это можно заметить только при затмении.

– Но ведь лучи же прямые.

– Война еще не завершилась. Такие наблюдения мог выполнять подчиненный Эйнштейна, больной по имени Эддингтон, а он уже умер. Так что эту гипотезу никак нельзя проверить. Да и если мы говорим о войне врачей с больными, то это, весьма вероятно, просто прокси-война. – Она с досадой и сомнением смотрит на Марс, раскинувшийся за пределами больницы. Против ожиданий, затмение, видимо, стало значимым просветлением.

– То есть надо ждать еще чего-то более тяжкого? – В мыслях у тебя начинает звучать имя «Эддингтон». Где-то ты его вроде уже видел.

– Вот почему нам надо рискнуть жить дальше, мы не можем прямо сейчас умереть. – В чертах лица Сяцюань читается глубина и при этом рассеянность мудрой женщины или бойца с передовой. Облик тебе хорошо знаком, ты отмечал схожие особенности и в облике некоторых других женщин, которые тебе встречались в больнице, в том числе Байдай и Дунлу. Однако Дунлу была довольно прямолинейной, слишком даже целеустремленной. Сяцюань тем более твердая и стойкая. Мысли эти вызывают в тебе отвращение и в то же время невозможную зависть.

Вы с Сяцюань долгое время молчите, один лежит на земле, другая стоит, вместе вы скорбно наблюдаете затмение, смотрите, как редкий шанс ускользает незаметно между пальцев. Видно много силуэтов с неразличимыми лицами, покачивающимися в метре над землей подобно привидениям. И ты, и она ощущаете, как подступают холод и нужда, невольно думаете вы, не обняться ли, но подавляете в себе желание.

– Если только кто-нибудь воспользуется возможностью и исподтишка нож нам в спину всадит, то все кончится, – рассудительно замечает Сяцюань. И этим комментарием лишь приумножает свою привлекательность.

Затем остатки больных, будто ликуя и желая отметить торжественный праздник, рука об руку, ощупью через тьму направляются в сторону крематория, по всей видимости, в мгновение ока позабыв об опасности. Возможно, затмение напомнило им, что в том месте, где жгут мертвецов, еще довольно безопасно. И действительно: оттуда несется дивный аромат. Сяцюань, облизывая губы, говорит:

– Чего делать? Пойдем тоже посмотрим, что там. Наверняка отыщем там съестное. Не один кислород же нам поглощать. – И ты тотчас же ощущаешь голод. Те женщины, которых ты знавал прежде, так же себя вели. Но Сяцюань – самая отважная из всех них. Дунлу тебя бы, наверное, кушать не повела.

От соблазна насытиться павшими душами окружающие бросают все остальные занятия. Уцелевшие врачи и больные вместе с обезьянами проходят в крематорий. Все наводят порядок в столовой, собираются за столами, откладывают оружие и прекращают друг друга убивать. Положено начало величественному пиру. Помещение залито огнями, звучат тосты, льется вино, врачи и больные отпускают шуточки по поводу нарядов друг друга. Пациенты между едой радостно поют и еще читают нараспев отрывки из «Трактата Желтого императора», на что следуют ироничные замечания от врачей:

– Дурни, фальшивите же!

Больные от стыда сразу прерываются. Врачи дарят излишки табака и алкоголя пациенты. Больные притаскивают и возвращают докторам захваченные в палатах хирургические инструменты.

Вот и вернулась все в больнице к естественному балансу: принятию пищи. Ведь для чего лечат болезни, как не для поддержания обмена веществ? И разве воздухом мы дышим не для того, чтобы квинтэссенция энергии, получаемая из еды, доставлялась к алкающим органам? Жить дальше, в сущности, можно, только полагаясь на углеводы, жиры и белки, на одних лекарствах и уколах далеко не уедешь. Может ли больница быть спасена – вот вам пробный камень. Иисус раздавал хлеб, Будда просил подаяние из тех же самых соображений. Не жрем мы, чтобы жить, а живем мы, чтобы жрать. Даже голодным духам надо жрать. Мысли все эти тебя будто переносят в прежнее золотое время. Не есть ли былой опыт проекция того, что творится сейчас? Впрочем, не уместны за обеденным столом пустые абстрактные рассуждения. Сяцюань, не теряя ни минуты, понуждает тебя глотать то, что подают, с жадностью изголодавшихся волков и тигров едите вы и еще отыскиваете себе вина, все-таки праздник. Ферма пришла в запустение, так что кушанья ваши – мертвечина врачебная и больная, причем не сырая и сочащаяся кровью, а готовая и отварная.