Тьма у трона - Элиот Лилит

Тварь, освободившись от оков его воли, торжествующе заскользила вперед. Император уперся каблуками в песок, выставил перед собой шпагу. Серые глаза горели на меловом лице угрюмой сталью.

Только одно и оставалось. Алексей бросился вперед.

Колоть шпагой бессмысленно, разогнавшуюся тварь уже не остановить. Значит – последнее средство.

Алексей влетел в черное облако, проник в самую сердцевину жирной туши и отчаянно вдохнул.

Тьма заглушила крик снаружи. Он пил, пил каждой порой на коже, пил носом, ртом и ушами, надувался тьмой и горел, горел. Черное сменилось красным, страх – злобой: на себя, на алое небо над головой и сухую землю под ногами, на белого человека, идущего к нему с оружием в руках.

«Убей его. Это он виноват. Убей его прежде, чем он убьет тебя».

«Разорви. Уничтожь. Убей».

«Убей».

«Убей!»

Он покачнулся, одурманенный черным маревом. Раскаленный шар в груди разрывал его в клочья. Плавились ребра, каждая клеточка ныла и тащила вперед: бей, бей, бей.

«Нет, – подумал он, бессмысленно скользя взглядом по белому лицу. – Я умру здесь. Я просто умру здесь».

Ноги подогнулись. Он завалился на бок, как брошенное в камин письмо. Белое лицо отпечаталось на изнанке век так ярко, что последовало за ним и сюда, вниз.

Ничего больше не хотеть. Ни с чем больше не бороться. Только жар и смерть. Долгожданное поражение.

Холодные пальцы коснулись лба, вырывая из мутной грезы. В голове мелькнула искра мысли. Окровавленные губы растянуло оскалом.

– Нет, – голос трещал по швам под рвущимися на волю мольбой и ужасом. – Не надо, не…

Свет затопил его: белый, яркий, такой жуткий и такой желанный. Вместе с хрустящей свежестью и спасительной чистотой внутри заколыхался страх – толчками, прерывистыми, как удары сердца. Перед глазами мигало: белый, красный, белый, черный, белый, белый, белый… Рябящие вспышки, мечущиеся всполохи. Скрип зубов, дрожащее дыхание. Стук зашедшегося сердца: чьего? чьего? чьего? Что-то бесцельно растекалось, сочилось сквозь мертвую почву, тратилось впустую, и не было ничего естественнее, чем рвануться, обернуться вокруг маленького трепещущего огонька, зайтись с ним в одном дрожащем ритме. Раздвинуть сам мир, лишь бы… лишь бы…

Вздох.

С размаху – носом о твердь. Тряское «бумц» сквозь лоб. Кровь – хлюпающая в ноздрях, саднящая во рту. Как же больно… Он и забыл, что умеет чувствовать боль.

Кто-то дернул его за волосы, потом за ворот мундира. Над ухом раздалось досадливое:

– А ну сдвинься, ты тяжелый.

Он перекатился на бок, шевеля одними плечами – ни рук, ни ног не чувствовал. Сквозь размытое марево выступило встревоженное лицо.

– Живой?

Вверху голубело небо и неуместным аляповатым росчерком горел разлом. Средь бела дня. Разве возможно? Он шмыгнул носом, давясь вязким металлическим жаром. Просипел:

– Точно так, ваше величество.

– Тогда вставай.

Алексей сплюнул кровь и сел – рывком, будто сам себя за шиворот тащил. Родные серые и бежевые дома, сочные зеленые деревья – все кружилось в хороводе дурноты и облегчения. Алексей выпрямился, пошатнулся, протянул руку императору, но тот и сам уже поднялся, отряхивая мундир и потирая ушибленный затылок. Разлом остался гореть зловещей чертой.

– Надо прислать сюда кого-нибудь с Иглой, – сказал император.

Он тоже стоял на ногах нетвердо. Посмотрел на Алексея. На миг ледяной взгляд смягчился, но только на миг. Император кивнул на разлом:

– Похоже, это все-таки делаешь ты.

Алексей поморгал затуманенными глазами.

– Мне кажется, – выдавил он с трудом, – это происходит, только когда ваш огонь…

Он не мог произнести «выходит из-под контроля», но император понял и так. Потер подбородок перепачканной в пыли ладонью.

– Может быть. Может быть, наши силы сплелись и… – Он покачал головой. – Это сейчас неважно. Надо сделать все, чтобы этого больше не повторялось, но для начала – вернуться во дворец. Простых горожан от одного взгляда на тебя удар хватит. А мне… предстоит один серьезный разговор.

Алексей понятия не имел, как выглядит, и даже задумываться не стал. Он отупел от усталости так, что едва помнил свое имя. Когда император проходил мимо, то на миг стиснул его безвольную ладонь. Может быть, даже что-то сказал. Но Алексей ничего уже не понимал и только с бездумным усердием принялся переставлять ноги.

Глава 16

Обожженный

Алексей все не мог поверить, что они выбрались с Изнанки живыми, так что едва заметил изумленные взгляды караульных. Но уже на первом этаже к ним бросилась какая-то дама, заламывая руки. Сперва Алексей различил только пестрый всполох розового платья. Три раза моргнул, сгоняя мутную пелену. Признал Лопухину, распахнувшую темные глаза так широко, что те едва не выскакивали из глазниц.

– Ваше величество!.. Все вас потеряли! Мы уже думали, что… – Тут ее взгляд упал на Алексея, и она громко ахнула: – Господи, страх-то какой!

Алексей потер запекшуюся на губах коросту. Можно подумать, крови из носа не видела… Хотя кто их знает, этих кисейных барышень.

Император устало улыбнулся.

– Простите меня, если я стал причиной ваших тревог. Как видите, я жив и здоров. Граф Аракчеев тоже, даже если так не выглядит. – Алексей бы с этим поспорил – таким больным и разбитым он не чувствовал себя со времен битвы за город. – Вы не знаете, где мои сыновья?

– Все младшие сейчас с ее величеством. А его высочество Константин еще у себя. За ним посылали, но не смогли добудиться. Ох, да ведь надо сказать ее величеству, она с ума от тревоги сходит!.. Они с графом Паленом велели никому, кроме ближнего круга, не говорить, но во внутренних покоях все на ушах стоят. Мы думали… Мы думали…

– Ну полно. – Император протянул было руку, затем, передумав, хотел отдернуть, но Лопухина уже вцепилась в его ладонь, будто утопающий. Алексей так устал, что и задумываться обо всем этом не хотел. Однако следующий вопрос вернул его в реальность. – А что цесаревич?

Лопухина захлопала глазами.

– Кажется, его высочество у себя. Великая княгиня к завтраку не спускалась, он, наверное, с ней.

– Хорошо. Скажите, пожалуйста, Марии Федоровне, что я вернулся и со мной все в порядке. А мне нужно навестить его высочество.

– Да, конечно… Но боже мой, зачем же так пугать? Мы…

Алексей снова потерялся в шумном ворохе слов. Вынырнул из прострации, только когда Лопухина ухлопала юбкой. Император проводил ее ласковым взглядом.

– Какое доброе сердце у этого ребенка.

Алексей промычал что-то невразумительное. Голова кружилась все сильнее, но его никто не отпускал. Пришлось тащиться вверх по лестнице, пролет за пролетом. Вряд ли еще какой император мог похвастаться такой жалкой и