Дипломат. Игры компромиссов 4 - Владимир Неровитов

— Альбина Арсеньевна… — майор уважительно посмотрел на нее. — А ведь вы попали в самую точку.

Стрелец одобрительно посмотрел на жену и подался вперед, забыв про недавнюю вспышку раздражения.

— Давай, Федор, развивай мысль, — Стрелец не сводил глаз с майора. — Что там по программе? Спортсмены? Армейская самодеятельность?

— И то, и другое, Константин, — Орловский достал из папки программу фестивальных мероприятий. — Завтра на центральном стадионе в Берлине проходят товарищеские матчи между сборными командами дружественных армий. ГСВГ выставляет сборные по футболу и волейболу. Военные оркестры выступят на открытых городских площадках.

— Нет, нам это не особо поможет, — махнул рукой Стрелец. — А что запланировано в самом Вюнсдорфе?

— Ничего…

— Как это ничего? Такого не может быть! — не сдержался советник.

— И тем не менее, — Орловский протянул Стрельцу программу.

— Стоп! — Стрелец ткнул пальцем в буклет. — Сможете организовать туда визит Терешковой?

— Без вопросов, — ответил Орловский.

— Ну вот и отлично. И солдатам будет радость, и мы свое дело сделаем.

* * *

Скоро месяц, как Бурого выпустили с армейской гауптвахты, куда его определили сразу после угона истребителя, но он все никак не мог прийти в себя. Незадачливый снабженец так и жил в состоянии изнуряющего кошмара наяву. Первую неделю после инцидента он провел в камере особого отдела ГСВГ, мысленно прощаясь с жизнью, партийным билетом и погонами. Его пытали вопросами в три смены, не делая перерыва на сон и отдых. А потом, так же внезапно, молча, без каких-либо объяснений или извинений открыли дверь камеры, вернули портупею, документы и велели немедленно возвращаться к исполнению своих обязанностей.

Чего только не передумал за это время Николай Никанорович, но так и не смог найти ответа на вопрос, а за что же все-таки его задерживали. Эта мучительная неизвестность не давала забыть о произошедшем, не позволяла окончательно поверить в то, что пронесло.

Следователи из ГСВГ не предъявили ему ни одного официального обвинения, не ознакомили ни с одним постановлением. Они лишь методично, раз за разом, заставляли его до секунды расписывать хронологию того злополучного дня, когда Гордеев угнал истребитель, и требовали вспомнить каждую деталь его личных разговоров с покойным Сизовым.

Тот факт, что его вернули в кресло начальника снабжения без единого выговора по партийной линии, пугал Бурого сильнее, чем если бы его понизили в звании. Он совершенно искренне терялся в догадках относительно своего нахождения в пространстве, не понимая, все ли это и можно выдохнуть, или это только короткая передышка. На нервной почве Николай Никанорович похудел на десять килограммов. Прежний холеный, плотный полковник интендантской службы словно испарился, оставив вместо себя осунувшегося, бледного неврастеника с запавшими глазами, которому форменный китель стал откровенно велик в плечах.

Бурый глубоко вздохнул и потянулся к стоящему на краю стола стакану с остывшим чаем. По большому счету, выходило, что его спасла удивительно своевременная гибель полковника Сизова и та глухая оборона, в которую он сам ушел, несмотря на колоссальное давление дознавателей. Он надеялся, что командование решило закрыть дело за отсутствием главных фигурантов. Копать глубже и плодить новые аресты никто, судя по всему, не хотел. А его вернули в этот кабинет для демонстрации восстановленного порядка: смотрите, в штабе армии все под контролем, угон самолета — дело рук спятившего одиночки. Но Николай Никанорович знал, что это не так, что Кравцов и Сизов были всего лишь мелкими исполнителями, пешками в руках куда более влиятельных и страшных людей.

Поэтому полковник заперся в Вюнсдорфе и радовался режиму повышенной секретности, введенному в штабе, наотрез отказываясь от любых командировок и выездов. За пределами охраняемого КПП гарнизона мир казался ему смертельно опасным.

«Здесь, под боком у комендатуры, меня побоятся тронуть, — размышлял полковник, судорожно сглатывая внезапно ставшую горькой слюну. — Сизов и Кравцов в могиле, земля им пухом. Мне нужно просто сидеть в этом кабинете, штамповать бумажки на тушенку и сапоги и молиться, чтобы про меня навсегда забыли».

* * *

От автора:

Известный доктор умирает, чтобы воскреснуть в теле молодого спившегося хирурга-неудачника. https://author.today/reader/509103/

Глава 17

ПОЛКОВНИК БУРЫЙ БОИТСЯ

Вдоль всей Карл-Маркс-Аллее развевались красные флаги. Запущенная теплым августовским ветерком алая волна как будто указывала путь многочисленным гостям города. Альбина замерла у края тротуара, едва не задев плечом проходящего мимо чилийца в ярком пончо. Тот обернулся, белозубо улыбнулся и крикнул что-то гортанное, размахивая оригами — маленьким бумажным голубем.

— Костик, ты только посмотри на это! — Альбина обернулась к мужу, придерживая рукой соломенную шляпку, которая никак не хотела держаться на пышных белокурых волосах. — Такое ощущение, что сюда съехался весь земной шар.

— Десятый всемирный, милая. Город официально открыт для всех, даже для тех, кого в обычных условиях ГДР-овские пограничники на пушечный выстрел не подпустили бы к своей стране, — советник подошел ближе, аккуратно взял ее под локоть и увлек в сторону от шумной колонны кубинских студентов.

Кубинцы били в барабаны так неистово, что, казалось, стеклобетонные фасады новых зданий на Александерплац вот-вот пойдут трещинами. — Наслаждайся, на завтра у нас совсем другие планы и будет не до фестивальных красот. Только смотри внимательно по сторонам, в эти дни обычные правила не работают.

Стрельцу и самому было безумно интересно. Попав в семьдесят третий год из XXI века он открывал для себя события, о которых до этого знал только из учебников по истории и кинофильмов о советском прошлом. Вот и Х-й Всемирный фестиваль молодежи и студентов, который проходил под девизом: «За солидарность, мир и антиимпериалистическую дружбу», стал для него настоящим сюрпризом.

В те дни в ГДР собралось около тридцати тысяч молодых людей из ста сорока стран. Представители разных расс, культур и политических систем без труда находили общий язык друг с другом. А Берлин в эти дни даже несмотря на беспрецедентную активность восточногерманских спецслужб выглядел совершенно свободным. «Не зря событие вошло в историю как „Красный Вудсток“, — подумал Стрелец, оглядываясь по сторонам. — Атмосфера здесь действительно уникальная».

Стрелец внимательно рассматривал толпу. В его глазах читался интерес не только к фестивальному веселью, но и настороженность. Враг мог оказаться совсем рядом. Однако атмосфера праздника затягивала и советника: беззаботная улыбка не сходила с его лица.

Влекомые толпой, они вышли на Александерплац — главную площадь социалистического Берлина. Изначально она называлась Площадью Королевских ворот, однако в тысяча восемьсот пятом году была переименована в честь русского царя Александра I, заключившего в Берлине антинаполеоновский союз с Фридрихом Вильгельмом III.