Сакура в его ладонях - Ника Летта

Он ушёл к станции, а я ещё несколько секунд стояла у подъезда, чувствуя себя человеком, которому предложили абсолютно нормальную, безопасную, логичную симпатию и который почему-то всё равно думает о чужой ладони над глазами.

Дома мама сразу посмотрела на меня так, будто уже знала половину событий, а вторую собиралась вытянуть ложкой из чая.

— Кто провожал? — спросила она из кухни.

Я замерла в прихожей.

— Почему сразу кто-то?

— Потому что у тебя лицо девушки, которую провожал кто-то симпатичный, но не тот, о ком она думает.

— Мам.

— Что? Я режу огурцы, а не вмешиваюсь.

Я сняла обувь и прошла на кухню, стараясь не хромать слишком заметно.

— Рэн. Парень с университета. Помогает с проектом.

— Хороший?

— Нормальный.

— «Нормальный» — это опасное слово. Им обычно называют мужчин, которые хорошие, но сердце не торопится.

Я открыла холодильник, просто чтобы спрятать лицо.

— У тебя огурцы слишком философские.

— Это не огурцы, это жизненный опыт.

Я уже собиралась ответить, когда в дверь постучали. Три спокойных удара. Мама подняла глаза на меня. Я — на неё.

— Я не открываю, — прошептала я.

— Конечно, открываю я, — сказала мама и вытерла руки полотенцем с таким видом, будто ждала этого момента с утра.

— Мам, не надо делать лицо.

— Какое лицо?

— Заговорщическое.

Мама невозмутимо меня поправила:

— У меня лицо гостеприимной женщины.

— У тебя лицо человека, который уже мысленно поставил самовар. — несогласилась я.

— У нас нет самовара.

— Вот именно. А лицо есть.

Мама улыбнулась и пошла открывать. Я осталась у кухни, чувствуя, как сердце начинает вести себя неприлично.

Дверь открылась.

— Добрый вечер, Юто-кун, — пропела мама таким голосом, что мне захотелось немедленно уехать учиться в Осаку.

— Добрый вечер, — ответил Юто.

Его голос как обычно был спокойный и низкий. Совсем рядом, я зачем-то поправила волосы. Потом разозлилась на себя и перестала.Просто великолепно, я стою посреди кухни с огурцом в руке, как женщина, готовая к серьёзным отношениям с салатом.

Юто появился в проёме.

Сегодня он снова был в худи. Тёмном, простом, мягком на вид. Волосы чуть влажные после душа или вечернего воздуха. Он совсем не походил на преподавателя. И это было плохо. Потому что с преподавателем у меня хотя бы были правила. С Юто в худи правил становилось подозрительно меньше.

— Акико, — сказал он.

— Юто.

Мы посмотрели друг на друга. Слишком долго для соседей и слишком коротко для всего остального. Мама за его спиной сделала вид, что внезапно очень заинтересовалась полотенцем. Но я видела. Видела, как она мне подмигнула.

Подмигнула. Родная мать. Предательница.

— Я хотел спросить, — сказал Юто, и на секунду его взгляд скользнул к моей ноге, — как лодыжка?

— Нормально.

— Она хромала, — тут же сообщила мама.

— Мам!

— Что? Медицинская информация.

Юто посмотрел на меня строже.

— Болела?

— Немного. Я не умираю.

— Она всегда так говорит, когда умирает, — добавила мама.

— Я стою здесь!

— Вот и хорошо. Значит, не умираешь.

Юто едва заметно улыбнулся. Я почувствовала, что начинаю краснеть. Сначала щеки. Потом уши. Потом, кажется, вся голова. Спасибо хотя бы за то, что вечер уже опустился, и в прихожей было темновато. Я очень надеялась, что Юто не заметит, как стремительно я превращаюсь в варёную свеклу.

— Я подумал, — сказал он, — может, пройдёмся немного? Недалеко. Медленно. Если тебе не больно.

Мама за его спиной подняла брови так выразительно, что это можно было считать отдельным видом фейерверка.

Я вцепилась пальцами в огурец.

— Сейчас?

— Если ты не занята.

— Она не занята, — сказала мама.

— Мам.

— Что? Ты сама сказала, что устала от университета. Свежий воздух полезен.

— Я только что пришла со свежего воздуха.

— Значит, организм уже привык. Продолжай курс.

Юто опустил взгляд, явно пытаясь не рассмеяться. Мне хотелось провалиться сквозь пол. И одновременно почему-то улыбнуться.

— Ладно, — сказала я, стараясь звучать спокойно. — Только недолго.

— Недолго, — согласился Юто.

Мама тут же протянула мне лёгкий кардиган. Конечно, он уже был у неё в руках. Конечно, она всё подготовила.

— Накинь, вечером прохладно.

Я взяла кардиган и прошипела:

— Ты ужасна.

Она наклонилась ко мне и шепнула почти беззвучно:

— Зато он пришёл сам.

Я вспыхнула ещё сильнее.

— Мам!

— Иди уже.

Юто сделал шаг назад, пропуская меня к двери. Я прошла мимо него, стараясь не задеть плечом. Разумеется, задела, внутри всё снова глупо дрогнуло. Лифт где-то ехал вниз, за окном в конце коридора темнело майское небо, пахло чужим ужином, влажным бетоном и чем-то зелёным из квартиры Такахаси.

Юто закрыл дверь за нами. Не сразу заговорил. Я тоже молчала. И почему-то это молчание было не неловким, а густым. Полным того, что мы оба не называли.

— Ты красная, — сказал он вдруг.

Я резко повернулась к нему.

— Неправда.

— Правда.

— Это свет.

Он посмотрел на тусклую лампу над лифтом.

— Очень старательный свет.

— Юто.

— Что?

— Не начинай.

Он улыбнулся, почти мальчишески. И вот тогда я поняла, что темнота меня не спасла. Он всё заметил. Лифт звякнул, двери открылись.

Юто придержал их рукой и посмотрел на меня.

— Пойдём?

Я кивнула и, входя в лифт, всё ещё чувствовала на лице жар.

Глава 28. Почти свидание.

Из подъезда мы вышли, обменявшись всего парой слов. Майский вечер уже потемнел, но нагретый за день воздух ещё не успел остыть. От влажного асфальта тянуло пылью и зеленью, из маленькой изакая за углом — жареной едой. Вдоль тротуара теснились велосипеды, в автомате с напитками светились ряды банок, а над проводами надрывалась ворона, явно недовольная нашей неловкостью.

Юто шёл в моём темпе, старательно соразмеряя каждый шаг с моей больной лодыжкой.

— Я могу идти нормально, — сказала я.

— Вижу.

Меня это раздражило. Наверное, от нервов.

— Тогда зачем ты идёшь так, словно сопровождаешь хрупкий антиквариат?

— Потому что этот антиквариат недавно чуть не сбила машина.

— Один раз подвернула лодыжку — и всё, теперь я антиквариат. — Я закатила глаза.

— Не один раз.

Я покосилась на него.

— Только не начинай