Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

Маша повернулась и немного растерянно посмотрела на Николая.

– Вы не задумывались, на чьи средства вы кушали до сего дня?

– Ну, не стоит так уж, – пробормотал Пепеляев.

– Почему же, – беспощадно продолжил Николай, – уж коли Мария Николаевна отказывается от содержания, то для нее будет не лишним узнать, что живет она сейчас на деньги полковника Волкова и на средства, которые получает баронесса фон Буксгевден от продажи своих драгоценностей.

– Боже, Иза продает свои драгоценности? – ахнула Маша.

– Да! Все военные в этом здании получают содержание по линии военного ведомства, а прислуга, повара, да и вообще все остальные работают пока бесплатно. Заметьте – из большой любви к вам и преданности! Но паразитировать на этих святых чувствах бесконечно, – Николай постарался подобрать слова помягче, видя, что Маше совсем плохо, – неправильно.

На Машу было жалко смотреть – покрасневшая до корней волос, она еле сдерживала слезы. Пепеляев, желая сгладить жесткую отповедь телохранителя императрицы, мягко заговорил:

– Мария Николаевна, дорогая, мы прекрасно понимаем ваше состояние и сочувствуем ему. Конечно же вы не знали, да и не могли знать всех этих тонкостей. Но поверьте, не вы первая, двор вашего батюшки, Царствие ему Небесное, государя императора Николая Александровича тоже содержался за счет казны, как, впрочем, и дворы всех других государей. Более того, за счет казны содержалась и императорская семья.

Императрица совершенно по-детски всхлипнула и закашлялась, хватая ртом воздух. Николай налил в стакан воды из графина и подал ей. Предательская слеза все-таки скатилась по пунцовой Машиной щеке. Она отерла ее тыльной стороной ладони. Николай вздохнул, достал из кармана белоснежный платок и молча вытер ей щеки. Маша всхлипнула еще раз.

– Виктор Николаевич, – спросила она тихо, – вы сказали, что средства выделялись и на содержание императорской семьи?

– Да, Мария Николаевна, из казны выплачивалось содержание всем великим князьям и княгиням, а также государю, государыне императрице, вам, великим княжнам и наследнику.

Императрица вновь залилась краской, вспомнив про «детские» 33 тысячи рублей в год, которые она и ее сестры получали из казны. Денег этих она, правда, не видела – они сразу поступали в банк. Но что они были – знала.

– Зачем это было нужно? – тихо спросила она. – Я точно знаю, что у папа́ и мама́, да и у всех прочих имелись доходы!

– И немалые, – подтвердил Михайлов, – если бы не Гражданская война, и вы могли бы вступить в права наследования, то оказались бы самой богатой невестой в Российской империи!

– Думаю, что не только в Российской, – добавил Пепеляев.

– Мне не нужна эта собственность!

– Это другой вопрос, – сказал, по-прежнему стоявший подле императрицы, Николай, – решать его вы будете не здесь и не сейчас.

Маша посмотрела на Николая глазами затравленной лани.

– Абсолютно справедливое замечание, – воскликнул Пепеляев, – мы понимаем ваши чувства, Мария Николаевна, поверьте. Мы с большим уважением относимся к вашей скромности, которая уже стала примером для подражания в обществе, но всякий труд должен быть оплачен, в том числе и ваш труд, как бы странно это ни звучало применительно к монарху.

– По сути, – вновь заговорил Николай, – монарха можно рассматривать как первого чиновника Империи, занимающего самый важный и ответственный пост.

– Очень точное и правильное определение! – поддержал его Пепеляев.

– Хорошо, господа, – императрица слабо улыбнулась, – простите мне мои слезы. Я благодарна вам за преподанный урок.

На этом обсуждение проекта бюджета и завершилось. Министры уже собирались откланяться, когда Маша, видимо, обдумывавшая что-то, связанное с расходами золотого запаса и вспомнившая давнишний разговор с Николаем, поинтересовалась золотодобычей в Российской империи. Михайлов, судя по всему, готовый к такому вопросу, ответил обстоятельно, отметив, что в 1914 году добыча золота в России достигла своего максимума и составила 987 пудов, то есть 61,7 тонны, большую часть которой дали Сибирь, Приамурье и Дальний Восток.

– Так в чем же дело? – удивилась императрица. – Мы же можем пополнить золотой запас! Ведь сидим на золоте!

– Увы, – ответил Михайлов, – в 1917 году добыча золота в Сибири составила не более 30 % от довоенного уровня. Сейчас, полагаю, еще меньше.

«Помнится, не более 5 % в 1919 году», – подумал Николай.

– Скупкой золота никто не занимается. В результате большевистских национализаций, а по сути откровенного грабежа, все более или менее крупные производители, а это около четверти золотодобычи в Сибири, прекратили работу. Добыча ведется лишь маленькими артелями старателей и отдельными старателями. Но и это золото в казну не поступает, а уходит в основном за рубеж, в Китай.

– Почему в Китай? – поинтересовалась императрица.

– Там дают неплохую цену, а кроме того, снабжают старателей всем необходимым для золотодобычи – от инструмента до одежды.

– Как можно поправить это положение?

– Оно будет поправляться по мере установления твердой власти на местах и ликвидации партизанских банд. О каком восстановлении добычи, например, на ваших Нерчинских рудниках можно говорить, когда по округе бродит банда уголовников-каторжан под командой некоего Лазо.

Императрица замотала головой и вопросительно посмотрела на Михайлова.

– Кто такой Лазо? Почему уголовники? Почему Нерчинские рудники вы назвали моими?

– По информации, полученной от Гришина-Алмазова и атамана Семенова, – вступил в разговор Пепеляев, – это прапорщик военного времени, окончил, кажется, Красноярскую школу, там же в 1917 году легко влился в революционный процесс. Фронтового опыта не имеет, так что как он командует, я не знаю. Впрочем, у господ большевиков свои взгляды на это дело. Так сказать, был бы революционный порыв масс, а остальное неважно!

– Ну-ну, – буркнул Николай, – то-то они со своим порывом нас скоро за Урал загонят.

– Что, простите? – повернулся к нему Пепеляев.

– Да это так, мысли вслух. Не стоит, однако, недооценивать порыв масс, это я вам ответственно, как пролетарий, говорю. Извините, что перебил.

Пепеляев несколько секунд растерянно смотрел на Николая.

– Да, о чем бишь я? Ах да, почему уголовники? Дело в том, что значительная часть рудников Нерчинского горного округа – каторга. Сначала их освободил Керенский, причем и самых отпетых – кандальников. А в 1918 году большевики освободили уголовных из Читинской тюрьмы с условием, что те вступят в революционный полк. Лазо, кстати, левый эсер.

– И комиссарша у него эсерка, говорят, колоритная личность, – вставил свои пять копеек Михайлов, – болтает по фене, выражается нецензурно и, простите, прелюбодействует по выбору. Ходят слухи, что она племянница забайкальского генерал-губернатора Кияшко.

– Даже так? – удивилась императрица. – Действительно, колоритная парочка.

– И, наконец, последнее, – напомнил о себе Пепеляев, – Иван Андрианович назвал Нерчинские рудники вашими, потому что они… ваши, Мария Николаевна! Это собственность Кабинета.

– Но я…

– Не надо принимать скоропалительных решений, – буркнул Николай, – у вас такое же право на личную собственность, как и у