Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

Все опять посмотрели на него. Маша хотела что-то сказать в ответ, но, встретив взгляд Николая, замолчала.

В итоге по вопросу золотодобычи решили создать при министерстве финансов профильный комитет, ввести обязательную скупку всего золота государством по твердым ценам, освободить старателей от налогов, закупить в Америке самое современное оборудование и инструмент для старателей, одежду и продукты, и предоставлять им все это бесплатно. На проработку деталей Михайлов получил неделю и тут же посетовал:

– Все это хорошо, но как заставить старателей сдавать золото государству?

– Контрабанду золотом можно смело отнести к действиям, играющим на руку врагу, – императрица побледнела, – уличенных предавать смертной казни.

Михайлова передернуло.

XII

День за днем уходил в прошлое ноябрь 1918 года. Маше порой казалось, что дни тянутся как патока, сливаясь в бесконечную череду волнений и переживаний, радости и печали, встреч и расставаний. И слез. Слез, по большей части невидимых для окружающих, но от этого не менее горьких. Слишком многое напоминало ей об отце, о потерянной семье. Она говорила с людьми, знавшими их, она читала документы, подписанные отцом, она слышала чужие разговоры с упоминанием своих близких. Нет, никто не пытался задеть ее чувства намеренно, но случайно, походя, в процессе общения это происходило почти ежедневно. Скажет Софья Карловна: «Ах, если бы Александра Федоровна могла тебя видеть!», спохватится сразу, да уже поздно – наливаются слезами Машины глаза. Никогда, никогда уже мама́ не увидит ее! Еще чаще Маша вспоминала отца. Наверное, потому, что любила его больше всех, да и он выделял третью дочь особо. Она вспоминала, как маленькая пробиралась в его большой кабинет в Александровском дворце, с камином и бильярдным столом, с большим портретом дедушки, и пряталась под письменный стол. Спрятаться под него и остаться незамеченной было невозможно, но папа́ каждый раз делал вид, что не видит маленькую шалунью, и пугался. Это была их игра, их маленький мир. Вспоминая эти мгновенья, Маша плакала так горько и так безысходно, что у слышавших этот плач разрывались сердца. Тогда Катя, обняв, уводила ее в спальню и успокаивала. Маленькая «барышня-крестьянка» обладала силой убеждения, унаследованной от матери. Она просто заговаривала Машу, та успокаивалась, просыхали слезы, приходил сон. Спокойствие и умиротворенность наступали и в храме Божьем во время молитвы и, Господи, прости ей этот грех, в объятиях любимого. Да что там говорить, если бы не Коля, не Николай Петрович, она бы давно сошла с ума от всего того, что на нее навалилось. Но его спокойная уверенная улыбка всегда была рядом. Угнетала, пожалуй, только необходимость постоянно играть спектакль. В узком кругу своих она еще могла позволить себе немного расслабиться – улыбнуться, пожать руку, прильнуть ненароком. При всех остальных приходилось быть императрицей, хотя у нее это не очень получалось. Впрочем, Николай Петрович считал, что так даже лучше.

– Будь сама собой и не заморачивайся. Где нужен этикет – соблюдай, где не нужен – не надо. И вообще, будь проще, и к тебе потянутся!

Кто именно должен потянуться, он не уточнил, но Маша поняла это по-своему, как могла. Она продолжала учиться, учиться всему, и эта учеба не вызывала в ней скуку, как когда-то в Царском Селе. Наверное, потому, что все нынешние «уроки» проходили в живом общении с людьми. Людьми разными: с умными и не очень, с молодыми и старыми, с друзьями и врагами. Впрочем, с врагами ей пока встречаться не приходилось, разве что тогда, летом, в Екатеринбурге…

А сейчас – нет. Ну, разве генерал Таубе враг? Хороший, но запутавшийся человек, как и все военные, далекий от политики, от понимания того, что происходит в России. Вчерашний разговор с ним оставил после себя чувство жалости.

А началось все с того, что Николай Петрович вспомнил о «красном генерале» Таубе, генерал-лейтенанте Александре Александровиче фон Таубе, одном из первых русских генералов, пошедших на службу к большевикам.

– Он где-то здесь был в Сибири, в Омске, а потом в Иркутске.

Маша попросила Деллинсгаузена разузнать о Таубе в военной контрразведке. Выяснилось, что генерал арестован и сейчас этапируется в Омск. Через несколько дней барон доложил, что генерал доставлен в Омск и содержится на военной гауптвахте в крепости.

– Его задержали 2 сентября в Бодайбо, – рассказал Деллинсгаузен, – оказывается, по поручению Яковлева он пробирался в Москву к Ленину.

– Яковлев? – Императрица вопросительно подняла брови.

– Председатель Центросибири, по сути, глава Советов на территории от Челябинска до Читы.

– А где он сейчас?

– А бог его знает, где-то в тайге. Ищут.

– Ну, а что Таубе?

– Крепкий орешек. Переходить на нашу сторону отказывается.

– Он часом не из пролетариев?

– Что вы, Мария Николаевна! Это-то и удивительно! Барон, остзейская ветвь старинного немецко-шведского рода и на тебе – красный!

– Бывает, Николай Александрович, я, например, тоже красная!

Деллинсгаузен закашлялся и, как бы ища поддержки, посмотрел на Николая. Тот развел руками.

– Красная, красная! Иногда мне кажется, что она краснее меня!

– Ну, я не знаю, – совершенно растерялся Деллинсгаузен. Не понимая, шутит ли императрица или говорит серьезно, а поэтому, решив не развивать дальше эту тему, он выложил перед ней пачку документов.

– Это – личное дело Таубе, предоставленное начальником разведывательного отделения Военного министерства подполковником Масягиным. Протоколы допросов, свидетельские показания и прочее.

– Хорошо, Николай Александрович, я почитаю. Можно ли доставить его сюда завтра, часам к десяти?

– Будет исполнено, Мария Николаевна! – Деллинсгаузен щелкнул каблуками.

Таубе вошел в кабинет молча, остановился перед столом императрицы и несколько секунд напряженно всматривался в ее лицо.

– Господи! Значит, это все-таки правда! – глухо воскликнул он.

– Что правда? – удивилась императрица.

– Это действительно вы, ваше императорское высочество! Я видел вас и ваших сестер в Могилеве в Ставке, в шестнадцатом году. Вы похорошели еще больше!

– Да? Увы, но этого нельзя сказать о моих сестрах!

– Простите!

– И не высочество, а величество! – Императрица надменно сжала губы. – Впрочем, если вы не выговариваете это слово, то можно просто – Мария Николаевна.

– Как вам будет угодно!

– Садитесь, Александр Александрович, поговорим. Если вы не возражаете, конечно!

– Со мной уже говорили, – сказал Таубе, садясь.

– Вас что, били?

– Нет-нет, что вы! Вы меня неправильно поняли, господа из контрразведки были предельно вежливы. Казаки при задержании, правда, дали пару раз по ребрам, но это издержки обстоятельств. Никуда не денешься. О чем вы хотите со мной поговорить? Впрочем, я догадываюсь!

– Я хочу понять, очень хочу понять, почему вы пошли на службу к большевикам? Что между вами общего?

Разговор продолжался почти три часа. Николаю, собственно, все было ясно с самого начала. Генерал Таубе принадлежал к той части русского офицерства, которое сначала разочаровалось в