Системный Кузнец XII - Ярослав Мечников

— Значит, сразу сюда поехал, мастер?

Старик снова махнул рукой, опираясь о лавку, начал подниматься, кряхтя.

— Что пустое ворошить.

Видно было, дальше говорить ему не хотелось. Он подошёл к столу, опёрся ладонью, поднял кружку. Сделал глоток, сдерживая себя, чтоб опять не зайтись кашлем. Допил до дна, поморщился и отставил. Постоял немного, собираясь, потом повернулся к нам.

Помолчали втроём. Та короткая теплота, что вспыхнула на пороге, неожиданно ушла, и мы стояли как трое незнакомых, не находящих, с чего начать. Я пытался понять, кто теперь передо мной. Не тот Гуннар, что морил меня голодом в Оплоте и топил в бочке. Не тот, что душил Брандта взглядом из-под слипшейся седины в Адской Кузне. Кто-то третий. Тихий, выгоревший. А он, видимо, пытался сделать то же самое с нами.

— А вы как? — выговорил он наконец, и голос едва прозвучал. — Вы-то как в этой каменной дыре оказались?

Столько всего хотелось ему сказать. Про побег с Броком и Ульфом, про дорогу через Срединные Земли, про Костяной Яр, про бухту, про пять лет «штопки», про шторм на палубе шлюпа, про каверну под Глоткой. Всё это сразу полезло на язык, но я понял, что если начну хоть с одного, утону и не выберусь до вечера. Да и не нужно ему оно сейчас. К тому же, тот человек, кем я был тогда, в Замке, при нём, давно стёрся. А вся дорога между мной тем и мной этим — стена, через которую не перекричишь.

— Жизнь привела, мастер. Так же, как и тебя.

Гуннар на секунду переменился в лице. Глаз у него блеснул, будто ему такой ответ пришёлся по душе больше длинных рассказов.

— Жизнь, — повторил он медленно. — Да. Жизнь.

Поглядел на Брока.

— Жизнь многое по местам расставляет, верно говорю, охотник?

Брок прищурился, склонил голову набок.

— Эко ты загадками вещать стал, кузнец, — усмехнулся. — В Оплоте проще выражался.

Хохотнул коротко, потом перевёл взгляд на меня и едва заметно качнул подбородком, мол, Гуннар Гуннаром, а оружие себя само не скуёт. Прав был, конечно. Магистр Вальмонте подвезёт материалы к закату, и до заката надо успеть договориться о горне, прибрать в кузне, прикинуть, что от старого мастера осталось рабочего. Только хотелось мне сейчас короткой остановки. Покачал головой, мол, погоди, не время ещё.

Брок понял. Скривил усы, отошёл к окну, оперся плечом о косяк и сделал вид, что разглядывает улочку через мутное стекло.

Я подошёл к лавке у стола и сел напротив старика. Гуннар уже опустился на табурет, сложил большие узловатые ладони между колен. И тут мне на ум вылез тот старый табурет в его кузне в Оплоте, сломанный, что подломился под ним однажды, когда он сидел подвыпивший и сломленный. Тогда вышло одновременно смешно и горько. Я помню, как стоял и не знал, смеяться или подойти поднять. Теперь смотрел на него, сидящего ровно на чужой табуретке в чужой кузне на чужом краю света, и ничего смешного во мне не было.

— Мастер Гуннар, — начал я и замолчал.

Хотел сказать что-то важное, а оно уползало с языка, как ртуть с ладони. Брок у окна вздохнул в усы, отошёл от косяка и тоже опустился на лавку поодаль, давая нам со стариком место.

— Мастер Гуннар. Ты не сказал, как сюда-то добрался. Да и я в ответ отделался словами общими. Не потому, что всё равно мне, — поднял на него глаза. — А потому, что если начну сейчас рассказывать обо всём, что тогда было, потону в собственной темноте, а не хочу. Вижу, что и ты изменился, и я. Если захочешь как-нибудь, в другой час, рассказать, как сюда попал, выслушаю с радостью. И сам поделюсь, если в пору придётся.

Говорил медленно и рвано, будто разом потерял почву под ногами и опять стал тем мальчишкой, которого этот самый Гуннар топил в бочке в кузне Оплота. Странная это штука, жизнь. Не разобрать, отчего иной раз чувствуешь то, что чувствуешь. И отчего вдруг всё внутри перестаёт складываться, и сидишь на чужой лавке, сжавшись пружиной ржавой.

Я замолчал.

— Кай, — сказал Гуннар тихо.

Поднял на него глаза. Смотреть оказалось трудно, я и сам не понял отчего.

— Если винишь себя, что меня там оставил. Что не взял в Горнило, когда я тебя просил. Знай, не виню я тебя. Надо было мне, значит, посидеть. Подумать о себе хорошенько, о жизни всей своей, понимаешь? А ты сделал так, как сделал. Ты тогда уже шёл путём мастера. Выбирал того, кто в деле был нужен. Скинь с себя этот якорь, парень. Не нужен он тебе.

Я смотрел на него и не мог толком вдохнуть. Старик говорил ровно то, что попадало мне в нутро. Я ведь помнил. Помнил, как тот пришёл к моей койке в бараке Адской Кузни, согнутый, седой, и глаза у него были собачьи, просил, чтоб я забрал его в Горнило. А я ему отказал мягко, расчётливо и по делу. И каждое слово тогда было правильным, и каждое сейчас весит у меня на шее.

— Прости, — сказал я всё равно. — Прости меня, мастер Гуннар.

— Дурак, — отозвался он. — Дурак ты, Кай, каких ещё поискать.

Сказал без издёвки, без какой либо злобы вообще.

— Это мне у тебя прощения просить надо, мальчик. Сколько я тебе зла наделал. Сколько страху нагнал. Ребёнка ведь морил.

Он покачал головой.

— Да пусто теперь.

Махнул рукой. За жестом было одно: всё прошло, давно прошло, и нечего там ворошить.

Я покачал головой в ответ. Улыбнулся, и глаза наполнились сами, но я не дал пролиться. Сглотнул горячее, провёл ладонью по щеке, как будто угольную пыль смахиваю.

— Рад, что свиделись, мастер.

— Мастер, мастер, — повторил он спокойно. — Эх.

И больше ничего не прибавил. Я не понял, о чём он думал в эту секунду. Может, о том, что всю жизнь хотел стать мастером настоящим, как отец его Торвальд, да так и не дотянулся. Может, ещё о чём-то своём, далёком.

Гуннар вздохнул глубоко, насколько позволяла грудь. Кашлянул коротко в кулак, поморщился. Поднял на меня глаза, и теперь в них стояло любопытство.

— Как вы меня нашли-то?

И я рассказал ему. Коротко, без лишних подробностей, но самую суть. Как пришёл на остров с Броком и остальными, как прошёл Предварительный Круг с грехом пополам, как ушёл от мобилизации в штольню на восточном склоне. Как взял с собой Древний Духовный Камень, чтобы поглотить его и подняться выше. Как нашёл за Глоткой