Тьма у трона - Элиот Лилит

цапнули воздух в волоске от глаза – Алексей едва успел откинуть голову. Старик оттолкнулся пятками от ковра и наполовину выскользнул из хватки. Алексей стиснул его поперек талии, но черная бестия выворачивалась, как рыба.

Краем глаза Алексей увидел, что императора с Паленом заслоняют гвардейцы, да только взбесившийся фельдмаршал рвался так, что мог бы и стену проломить.

Он боднул впалую грудь в последней отчаянной попытке остановить старика, но тщедушное тело вывертывалось из рук, будто кусок мокрого мыла. Казалось, плечо вот-вот треснет под яростным натиском. Но тут еще что-то ударило в сокрушительный смерч, который Алексей пытался сдержать. Мелькнул росчерк алых обшлагов, и фельдмаршала снова отбросило на пол.

Едва не столкнувшись лбами, вдвоем с Александром они навалились на колотящиеся руки. Фельдмаршал брыкался, мотал головой, разбрызгивая с губ черные пузыри, выписывал ногами яростные зигзаги, подлетая всем туловищем, но Алексей припечатал коленями жилистое предплечье так плотно, что кости захрустели. Задыхаясь, выдавил:

– Пламя…

Его хрип потерялся в приказе Палена:

– Да стреляйте же!

Алексей обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть сверкнувшее дуло пистолета, направленное на бьющуюся об пол бесноватую голову.

Грохнуло.

Белый как снег гвардеец в ужасе уставился на брызнувшие черным веером мокрые сгустки. Рука под коленями обмякла.

Император протиснулся между вторым гвардейцем и Паленом. Замер над телом: плечи тяжело вздымались, взгляд застыл. Потом вдруг топнул ногой, оглушив Алексея звоном шпор.

– И что мне с этим делать? – Он раздраженно обернулся на Палена. – Помяните мое слово, к утру уже весь город будет судачить, что я лично застрелил фельдмаршала!

Пален не успел ответить – с треском распахнулась дверь, уши резанул женский вскрик. Зажимая рот рукой, на пороге стояла графиня Зубова. Сориентировавшийся первым Пален заступил ей дорогу, перехватил за плечи, когда та бросилась к распростертому на полу телу.

– Что вы сделали? Что вы сделали?!

– Господи… – прошептал Александр, не поднимая головы. – Да что же это такое…

За спиной графини вырос могучий силуэт ее мужа. Одними губами Пален обвел: «Уведите ее». Николай Зубов подчинился – сгреб жену едва ли не в охапку и твердо вывел в коридор. Ее злые всхлипы стихли вдали.

Император яростно тер лицо рукой. Второй гвардеец сорвал с постели простыню и накрыл тело. Тоже замер в нерешительности. Над всеми довлел тяжелый вопрос: что же дальше?

Погребение фельдмаршала было решено провести как можно скорее. Палена оставили в доме следить, чтобы обернутое тонкой простынью тело не разворачивали и в спальню никто не входил, пока не привезут гроб. Всем свидетелям жуткой сцены было велено держать язык за зубами – Николай Зубов божился, что образумит жену и она тоже будет молчать. В жалких попытках выцарапать крохи императорского расположения он дошел до того, что первый выскочил из дома и принялся орать на собравшуюся толпу, чтобы катились к черту, или он спустит на них собак. Никаких собак в доме не было, и как ни страшен был налитый кровью гигант, толпа заколебалась, зароптала, но лишь плотнее сомкнула ряды.

Тогда вышел император. Алексей следовал за ним неотступно, но шагов на десять позади, кроясь в тени. Если надо, расстояние он преодолеет в два прыжка, но пока зловещая фигура за плечом его величеству только повредит.

Сразу стало тихо. Сотня глаз уставилась на невысокого человека в военном мундире, выступившего из-за громадной фигуры графа. Караульные отдали честь.

Вскинув голову и мрачно сверкая глазами в свете луны, император объявил:

– Фельдмаршал скончался. О том, где и как будет проходить церемония прощания, объявят в ближайшее время. Расходитесь.

Ни слова про нарушенный комендантский час – то ли великодушие, то ли здравый смысл: караульных, оцепляющих дом, было все так же ничтожно мало по сравнению с озабоченными судьбой фельдмаршала горожанами.

Темные фигуры застыли. Не дожидаясь, пока изойдет ступор, император зашагал вперед, звонко стуча тростью. Алексей пошел следом, готовый при первом неверном движении схватиться за шпагу. Но люди расступились, как волны, расчистив прямую, залитую зыбким лунным светом дорогу.

Глава 18

Тени сомнений

После диких угрюмых земель, через которые пришлось добираться до древней столицы, сама Москва казалась оплотом цивилизации, пускай неопрятные деревянные дома, грязные кривые улицы и озлобленные лица горожан откровенно угнетали. Но мрачный город – полбеды, и не из-за последовавших с возвращением царя казней.

Ни в одной земле он не видывал столько демонов. Обычно кучкующиеся вокруг городов, здесь они были повсюду: черными полчищами носились над глухими дорогами, вились над мутными озерцами, сновали меж раскидистых еловых ветвей – да не одним-двум десятком, как в нормальных лесах, а сотнями, если не тысячами. Петр сказал, это от разбойничьих шаек, которые шныряют по лесам в таком количестве, что им впору основывать собственные города. Да только даже в городах такого беспредела не было. Тут были воеводы с отрядами, щерившимися освященными саблями, были церкви, разгоняющие тьму колокольным звоном, был, в конце концов, сам царь, могший, если надо, хлестнуть белым огнем. И все равно в иные ночи тьма заволакивала небо так густо, что и звезд не было видно.

Петр демонов не боялся. Если наглели, рубил саблей, но чаще игнорировал, позволяя им сгорать в огне, прячущимся у него под кожей. Те, кто знал побольше, охали: себя не бережет! Петр отмахивался: чего беречь? Не сахарный. Но когда они выходили ночью вдвоем взглянуть, как обстановка в городе и не пришла ли настоящая напасть – пылающие в воздухе огненные рты, – Петр держался к нему так близко, что хотелось отодвинуться.

Сегодня он спросил-таки:

– Чего вы так жметесь? Царям-то чего демонов бояться?

Петр сверкнул глазами. Он не чурался поколачивать даже ближайших своих сподвижников – неважно, вытянутых из грязи друзей юности или гордых бояр, – но на него руку еще не поднимал и правильно делал. Уничтожить его своим белым огнем Петр, пожалуй, мог, но для этого пришлось бы сначала поймать. А убегать он умел хорошо. Если не сцапали стражи порядка на родине, то уж в этом диком краю укрыться где-нибудь, а потом добраться до ближайшей границы труда не составит.

Иногда он не понимал, почему все еще этого не сделал. Страна оказалась именно такой, как о ней рассказывали: мрачная и бедная, злое царство варварства и разрухи. С каждым днем он все меньше верил, что ее можно исправить. Но уйти все-таки не мог. Чем дольше находился подле Петра, тем ярче чувствовал, как сплеталась между ними сеть – нет, не привязанности, даже не предвкушения чего-то великого. Это чувство невозможно было выразить словами,