Тьма у трона - Элиот Лилит

как невозможно объяснить, почему странник в пустыне тянется губами к воде, обмороженный путешественник – к огню, а утопающий – к воздуху. Он не мог уйти. Не теперь, когда впервые в жизни чувствовал, что пришел туда, где должен быть.

В голосе Петра послышалось глухое ворчание грома:

– Ты думаешь, мой огонь бесконечен?

– А разве нет?

В голову и не приходило, что однажды таинственная чарующая сила может иссякнуть. Разве может погаснуть солнце?

– Ну конечно нет. Эта сила – народная воля, дарованная моей семье. Не больше и не меньше. Это тебе не бездонный колодец, из которого можно черпать сколько вздумается. Как кончаться начнет, так и я…

Тяжелые мысли сгустились на дне глаз Петра тьмой, будто и он напитался демонами. Сердце тревожно дрогнуло.

– И когда? Когда кончаться начнет?

– Не знаю я, – Петр с досадой тряхнул темными кудрями. Быстро зашагал вдоль крепостной стены. Над ними тихо покачивались висельники, меж которыми сновали темные тени: недремлющее воронье да демоны. – Дед мой не с рождения силы получил, но тридцать два года их проносил. Отец – тот с рождения был одарен. Оба долго держались, и у обоих тела износились раньше, чем огонь начал разрушать их изнутри.

С оглушительным карканьем пронесся мимо ворон, мазнув крылом вдоль щеки.

– Как это – разрушать изнутри?

– А так, что когда огонь начинает иссякать, он горит как… как пожар. Нет, как пушечные взрывы. То вспыхивает, то гаснет. Трепещет, прерывается. Я видел это у брата. Ему досталось меньше всех, и к концу он на человека-то не был похож – так, зверь какой-то, в полуспячке-полубешенстве.

– Но если отец с дедом у вас жили долго…

– Отец с дедом носа наружу лишний раз не казывали. Все за святыми стенами да под охраной. А я отсиживаться не могу, нет времени. Я везде быть должен: колеса крутить да цепи тянуть, иначе эта махина с места не сдвинется. – Петр снова затряс головой. – Нет, от бесов я бегать не буду. Я их раздавлю. Отстрою такой край, что им самим сунуться будет страшно.

– Да разве это возможно? Даже здесь, в столице, демонов столько, что пришли короли всех стран своих демоноборцев, им несколько лет одну Москву бы пришлось в порядок приводить. У вас что ни день, то новая дыра в потусторонний мир прорывается. Всех этих тварей можно изводить до второго пришествия.

– Да знаю я! Это-то и паршиво. Как порядок тут навести да принести просвещение, я придумаю. Где нужно – научусь, где нужно – сам извернусь. При мне-то уж люди заживут, а там и бесы так нарождаться перестанут. Но вот с этим мне что делать… – Петр махнул рукой на навалившееся на город черное небо. На крыши, покрытые копошащейся черной плесенью. На резвящиеся в воздухе тени. – Это наследие за мной волочется, как каторжная цепь, и у меня нет времени ждать, пока оно изживет само себя. Нет времени!..

Жилы на шее Петра вздулись, острый кадык заездил туда-сюда. Лицо корчилось, силясь вспомнить, как быть человеческим.

Он с тревогой смотрел, как то вспыхивает, то затихает белый огонь на торчащих из-под красного отворота пальцах. Улыбка, как острый полумесяц, взрезала трясущиеся губы. Петр поднес прерывисто полыхающую руку к его лицу:

– Видишь? Видишь? Уже началось.

Он отпрянул.

– Но почему так рано? Вам и тридцати нет.

– Да потому что у меня его мало! – прерывистый шепот смешался с шипением демонов в ушах. – По-настоящему он разгорается, только когда на царство восходишь, а мы взошли трое разом – я, брат и сестра регентшей над нами. Брат умер, но эта повозка ускакала, его огонь не вернешь. А сестра сидит в своем монастыре и в ус не дует – ей-то что? Ей больше бесов жечь не надо! А решись я ее выпустить, она мигом против меня подымет полстраны. Тут уж не до бесов будет, голову бы сохранить.

Он молча смотрел, как успокаивается разбушевавшееся море. Разглаживается искаженное лицо, бессильно опадают потухшие руки.

– И что же? – спросил он немыми губами. – Никакого способа нет?

– Есть, – отрезал Петр. – Должен быть. И я его найду. В лепешку расшибусь, а найду, – в темных глазах снова вспыхнул живой яростный огонь. – И нынче особенно чувствую, что у меня все получится. Веришь мне?

Он чуть не рассмеялся. Не над Петром, над собой.

«И почему же мне так хочется верить во все, что он говорит?»

Никогда еще сны не приводили Алексея в такое исступление. Он чувствовал себя оголодавшим псом, перед носом которого трясут куском мяса, но, стоит вскинуть голову и клацнуть зубами, отдергивают. Только сочный аромат и остается висеть в воздухе дразнящим намеком.

Увиденное не показывало путь к спасению, только заверяло, что он есть. Конечно, есть – даже в худшие дни екатерининского царствования города не выглядели так, как Москва из сна. Да и Петр Великий, перейдя черту, разделявшую столетия, правил еще четверть века. Значит, и иссякающий царский огонь не приговор. Но какой бы сладостной ни была надежда, Алексею нужна не она, а четкие инструкции.

Попытки утаить шило в мешке ни к чему не привели. Уже на следующий день город вспух самыми невероятными слухами о кончине фельдмаршала, и даже во дворце все таращили друг на друга глаза и нашептывали небылицы. Страшно представить, что творилось по гостиным, где иногда еще собирались остатки вольнодумного общества.

Император ходил мрачный, на все отвечал короткими резкими фразами, и беззаботный щебет Лопухиной, обычно приводивший его в приподнятое расположение духа, уже не мог согнать с его лица угрюмую задумчивость. Кутайсов теперь следовал за ним неотступной тенью, и Алексей мог только гадать зачем.

В день, на который были назначены похороны фельдмаршала, утренний развод войск шел хуже обычного. Офицеры путались в собственных командах, солдаты сбивались и шагали не в ногу. Взгляд императора, которому адъютант Аргамаков зачитывал рапорт от коменданта, тяжелел с каждой минутой. Великие князья, замершие за плечами отца, тревожно косились друг на друга.

Но по-настоящему все замерли, когда в симфонию клацающих сапог, трущегося сукна, бряцающих шпор и суровых окриков вторглось, будто фальшивая нота из соседней тональности, шуршание юбок. Алексей остался неподвижен на своем месте подле императора, но глаза скосил. К ним приближалась императрица.

Царские адъютанты почтительно отступили. Аргамаков прервал свой доклад и тоже попятился. Императрица, не замечая всеобщего недоумения, остановилась подле мужа. Тот насмешливо приподнял шляпу.

– У вашего величества, видно, необычайные известия, если это не могло подождать до завтрака.

На губах Марии Федоровны застыла приятная улыбка, но голос звучал сердито.

– Вы знаете, о каких известиях