Похититель картин - Gadezz

– А если мы разозлим его подделкой настолько, что он не станет слушать и навредит тебе?

На губах Руби появляется слабая ухмылка.

– Тогда передадите мои координаты в штаб. Пусть знают, где забрать мой труп.

Никто не смеется.

– План паршивый. – Эш элегантно поправляет воротник, – а значит, без меня вам не обойтись.

– Это все звучит, – задумчиво растягивает Астрид, и в ее глазах читается азарт, – как подарок на Рождество!

Касс едва заметно улыбается:

– Четырехлистный клевер всегда должен быть под рукой.

Руби чувствует, как в горле встает ком, и молча кивает.

– Тогда за дело.

Глава 5. Допрос по-гавайски

Средовой антагонизм – фундаментальное свойство Изнанки, при котором девианты сталкиваются с эффектом отторжения: любая попытка использовать дар вызывает физиологические последствия (мигрень, тошнота, аритмия), которые возрастают на 200–300%, а общее состояние организма стремительно ухудшается. У обскуров, напротив, физическая мощь достигает пиковых значений, а регенерация ускоряется в несколько раз.

Отрывок из «Руководства по ненормальным делам. Основы странностей». Гриф: совершенно секретно

Клод

За окном подкрадывается вечер. Солнце уплывает за крыши, и свет в кабинете тускнеет – мягко, как дыхание уставшего дня. Клод стоит у мольберта. Деревянные ножки едва поскрипывают под тяжестью подрамника, а холст поблескивает влажной краской, послушно впитывая новые мазки.

От потрескавшейся вазы за его спиной исходит фантомный аромат увядших столетие назад цветов. На столе лежат наручные часы, которые шепчут одно и то же время, а рядом – старая шкатулка, которая монотонно рассказывает стихи на французском. По отдельности они почти безвредны, но вместе создают необходимую аномальную зыбь – ту самую, без которой Клод не смог бы даже удержать кисть.

На экране ноутбука перед ним – «Портрет невесты». Он склоняется к нему ближе, щурится, водит кистью по холсту осторожными мазками, стараясь уловить не цвет, не тон, а мелкие детали, в которых и сокрыта душа картины.

Когда-то, в тридцатых, на подобную работу у него уходили недели, если не месяцы. Он бродил от лавки к лавке, выискивая нужную бумагу или старый пигмент у старьевщиков. Тратил бесчисленное количество часов на изучение техник и еще столько же на их кропотливое освоение. Сейчас же у него время до ночи. Но и задача не убедить эксперта, а всего лишь создать видимость – тень от оригинала, чтобы выйти на встречу не с пустыми руками.

Клод улыбается, вспоминая, как однажды подсушивал полотно у камина, чтобы по поверхности пошли трещины, похожие на старческие морщины. А в начале своего пути, когда он впервые понял, что может на этом подзаработать и помочь отцу с карточными долгами, с ним произошла щекотливая ситуация.

Будучи юным и избалованным подростком, выросшим в роскоши, Клод Эшкрофт обладал скверным и воистину бунтарским характером. Судьба свела его с одним арт-дилером по имени Генри – человеком утонченным, лукавым и, как тогда казалось юноше, способным заменить ему фигуру брата, который к тому времени уже почил в окопах войны.

Генри не мог не заметить сияние таланта, и вскоре Клод стал для него золотой жилой. Каждая новая работа находила покупателя, и чем больше рос успех, тем сильнее Клод чувствовал, что им пользуются.

И в один день он решил – хватит. В качестве протеста, прежде чем приступить к новой подделке, он тончайшей кистью вывел свинцовыми белилами послание на холсте: «Вас поимели. Это фальшак». Он знал, что картину наверняка просветят рентгеном, и ждал почти с детским нетерпением, когда обман раскроется. Скандал разразился стремительно: газеты, сплетни, шепот в аукционных залах. Клод добился своего – о нем заговорили, но только не так, как он мечтал.

Он хотел показать, что его искусство имеет цену, что стоит ему мазнуть кистью – и любой подлинник потеряет смысл. Но мир не оценил вызова. С тех пор отношения с покровителем охладели, а единственное, что их согрело, – это пожар в доме Эшкрофтов. Генри пытался его спасти, но было уже слишком поздно. От дружбы и обид остался лишь пепел.

В современном мире поддельщик вроде него вымер бы быстрее, чем высох первый слой грунта. Тогда все было иначе, а люди… Люди практически не изменились. Обыватели ошибочно полагают, что подделать картину – дело легкое. Повтори чужие мазки, добавь подпись – и готово. Но чтобы холст задышал, нужно прожить чужую жизнь – жизнь художника, которого никогда не встретишь. Нужно знать, что он ел на завтрак, с кем пил, кого любил. И Клод верил, что только так и рождается искусство подделки.

Он отставляет кисть, отходит на шаг и присматривается к промежуточному результату. «Невеста» упрямо не хочет ему поддаваться. Клод вздыхает, вытирает пальцы о тряпку и поглядывает в сторону кушетки.

Камилла устроилась на ней в мягких тапочках, с планшетом в руках. Рыжие волосы выбились из пучка и падают на лицо. Она нетерпеливо заправляет пряди за ухо, полностью погруженная в чтение. На ее коленях – хаос из распечаток и папок, а на картонной коробке, временно заменяющей столик, стоит тарелка с сэндвичем, который методично разобран на части: лук – в одну сторону, листья салата и сыр – в другую.

Последние лучи закатного солнца пробиваются сквозь разбитое окно и ложатся на ее щеки, подчеркивая россыпь веснушек. Пылинки кружатся в воздухе, словно кто-то взболтал свет. Клод смотрит на задумчивый наклон ее головы и сжатые вокруг стилуса тонкие пальцы.

Камилла нервничает. Это видно по тому, как она закусывает нижнюю губу, листая по экрану планшета, или по напряженному изгибу бровей, когда она делает пометки. После ее возвращения от Белфорда напряжение не спадает. И пускай у нее есть свой кабинет в дальнем конце коридора, заставленный вешалками с одеждой и реквизитом, Камилла предпочитает работать здесь, под треск старого граммофона и сомнительные попытки Клода насвистывать в такт песне.

Миссис Черри, добрая душа, принесла ей чай. Камилла тянется к кружке, отпивает пару глотков и ставит обратно. Снова возвращается к планшету, будто мир вокруг перестал существовать.

Клод солгал бы сам себе, если бы не признал: с той командировки в Гровроузе между ними витает недосказанность. Винил он в этом треклятый аномальный город, который обманчиво вернул ему тело на слишком долгий срок. Непростительно долгий для того, кто обречен жить во тьме медальона. Чувствовать нормальность в ненормальном теле – запретный плод, который медленно убивает ядом.

Возможно, тогда Клод позволил себе лишнего, и это сыграло с ним злую шутку. И несмотря на то что ничего постыдного для джентльмена не случилось, его терзала смесь чувств, словно акварель смешалась с масляными красками. Подобные мысли о девушках печатают на дешевой бумаге и читают в темноте. Стыдно о таком даже думать, но