Похититель картин - Gadezz

Все это следовало бы выбросить, как испорченный холст, но в своем уродстве он представал таким прекрасным, что Клод продолжал хранить его. Если бы он только мог разобраться, где оригинал, а где копия. В себе самом или в том, что на сердце. Порой ему кажется, что все переживания лишь мастерская подделка. И страшнее всего осознание: а вдруг подделка – это он сам?

Принято считать, что в артефакте запечатлевается не личность человека, а лишь ее отпечаток. Клод, пожалуй, мог бы с этим смириться, если бы не чувствовал себя настолько живым.

Не отрываясь от планшета, Камилла спрашивает:

– По-твоему, я не знаю, что ты наблюдаешь за мной?

Клод возвращается к работе над полотном.

– От тебя ничего не утаишь, О’Брайер.

– О чем задумался?

«О тебе», – проскальзывает у него в мыслях, но говорит он совсем другое.

– О таинственном друге Хейза.

– Если хочешь знать мое мнение, Эшкрофт, то твой план ужасен. Вы сошли с ума. Призрак обнаружит подделку, а наши тела всплывут в Темзе. И разложение, между прочим, мне не к лицу.

– Ты нагнетаешь. – Он сверяется с оригиналом и поправляет штрихи кистью. – Если у него есть информация об отце Руби, она любезно попросит ее раскрыть.

– Забыл, что в сделку входит «Портрет невесты»? Уверена, обманом мы только разозлим этого человека. Касс не зря опасается. Мы даже не знаем, куда ввязались. – Она взволнованно прикусывает щеку. – Я поддержала вас в этом безумстве, но не могу перестать думать о последствиях. В самых страшных красках, Эш.

Клод перехватывает ее встревоженный взгляд.

– Не исключено. Но заметь, если поместить ложь в красивую раму, то на нее обязательно найдется покупатель. – Он зачесывает волосы пальцами. – Друг Хейза всего лишь очередной делец, чья совесть стоит не дороже дешевой репродукции. Назовем его информатором.

– Надеюсь, ты прав, – бросает она и вновь уходит в дела.

Клод тайком рассматривает Камиллу и осознанно – или не очень – выхватывает ее черты и переносит на невесту с полотна: острый изгиб подбородка, упрямую линию губ. Не так явно, чтобы испортить оригинал, но для любого, даже начинающего, подмастерья все сразу стало бы очевидно.

– Я все никак не могу выкинуть из головы этого Хейза, – добавляет Клод. – В тридцатых я знал одного арт-дилера. Его звали Генри. Генри Хейз. Хейзы – старинная лондонская семья, торговцы антиквариатом и произведениями искусства.

– Намекаешь, что они могут быть в родстве?

– Если бы в досье на Реджинальда Хейза было меньше белых пятен, я бы мог… – Клод встряхивает головой, прогоняя навязчивый образ. – Нет. Глупость. Конечно же, это совпадение. И сейчас вряд ли важно.

Камилла задумчиво склоняет голову к плечу. Молчит. Оценивающе рассматривает Клода и только потом аккуратно спрашивает:

– Ты болтливый, но о себе редко рассказываешь. Почему?

Он ухмыляется – скорее нервно, чем с издевкой:

– Ты тоже, О’Брайер.

Камилла решительно откладывает планшет и бумаги в сторону, пересаживается на край кушетки – поближе к мольберту.

– Что? – Клод замирает с кистью в руке.

Ее глаза загораются озорным блеском.

– Давай сыграем, Эшкрофт.

– Я не игрок, – произносит Клод чересчур резко, вспоминая об отце, и тут же жалеет об этом. – Прости, вырвалось. Это… неважно.

– Давай сыграем, – настойчивее повторяет она. – Ты мне должен.

– Неужели? И когда успел?

– В доме моей матери. Мне неловко, что ты увидел лишнее. Теперь твоя очередь.

Его рука с кистью замирает над холстом.

– Моя очередь для чего?

Камилла растягивает губы в улыбке.

– Краснеть, конечно же.

Клод борется с нарастающим любопытством и тем, что прячется глубже, – азартом, который всегда в нем жил. Сколько бы он ни презирал слабость отца, очевидно, в нем течет гнилая от пороков кровь Эшкрофтов.

– И какие же правила, О’Брайер?

Она прижимается боком к спинке кушетки.

– Я задаю вопрос – ты отвечаешь. Солжешь? – Ее пальчик угрожающе тычет в него. – На твоей совести. Если говоришь откровенно, то имеешь право спросить меня о чем угодно в ответ. И каждый из нас может сказать «пас», но тогда игра останавливается.

Клод взвешивает риски. Ему хочется узнать о ней больше, и в то же время он боится и вправду узнать о ней больше. Нелепый парадокс.

– Сыграем же. – Он присаживается на край стола, понимая, что любопытство однажды погубит его. Либо оно, либо Камилла О’Брайер.

– Я начинаю! – перехватывает она инициативу. – Ты уже заставил меня краснеть, мой черед.

Клод понимает, что она говорит о ночи в доме своей матери, но все равно задерживает дыхание и облизывает губы, думая совсем о другом. Он проклят. Совершенно точно и бесповоротно проклят.

– Итак, – Камилла устраивается поудобнее. – Видела, как ты стоял над «Руководством по ненормальным делам», которое я случайно оставила открытым на главе о призраках. Зачем?

Клод отвечает с заминкой. Его голос звучит спокойно, но внутри сгущается тревога:

– Там было сказано, что призраки – это остаточные проявления. Эмоции. Обрывки. Копия разбитой вазы, но не оригинал.

– И?

– Я… – Он спотыкается, рассматривая подделку на мольберте. – Я много размышлял о том, что произошло в поезде. А что, если я тоже всего лишь тень человека, погибшего при пожаре?

Камилла подхватывает кисточку с гобелена, который прикрывает сейф, и теребит ее.

– Мистер Дефф предполагал, что твоя мама была девиантом. Она могла связать тебя с медальоном при жизни.

– Откуда… – Клод убирает руки в перчатках в карманы брюк, чтобы казаться увереннее. – Стоило догадаться, что все знают.

– Это лишь предположение, но оно многое объясняет, хотя и не все. – Камилла ерзает на кушетке, не сводя с него глаз. – Если она, как и мистер Харгривз, умела помещать призраки в предметы, создавая артефакты…

Клод подхватывает ее мысль:

– Это умение не гарантия моей целостности. Ты же знаешь, что ему еще ни разу не удалось повторить мой опыт. К тому же мама погибла намного раньше, чем случился пожар. Будь это ее рук дело, я бы застрял в медальоне ребенком.

Он видит, что Камилла готова возразить, но закрывает перед ней невидимую дверь:

– Моя очередь.

Он надувает щеки, изображая детскую непосредственность.

– Спрашивай.

Вопрос возникает сам собой:

– Расскажи о своем детстве. О том, что считаешь важным.

Камилла скрещивает руки, принимая закрытую, почти оборонительную позу.

– То, что считаю важным я? Или то, что важным счел бы ты?

– А есть разница?

– Огромная.

– Тогда второе.

Ее лицо искажает гримаса недовольства, но все же она начинает рассказ:

– Мне пришлось рано повзрослеть. Министерство методично уничтожало моего отца, и он закончил свои дни в изоляторе. Мать не справилась с ролью вдовы и стала пить. Она понятия не имела, кем был отец и кто я такая. Ни мои братья, ни сестры не унаследовали способности.

Клод внимательно слушает. В ее интонации нет ни