Фамильяр - Ли Бардуго

– Я не о деталях. Но вы не похожи на других мужчин.

– Нет, – признал Сантанхель.

– Вы – El Alacrán. Вы не спите. И не едите.

– Я ем. В последнее время – довольно много.

– Раньше не ели.

– Жизнь не вызывала аппетита.

Явно раздосадованная, Лусия повернулась к нему и всплеснула руками.

– Почему вы так говорите? Вы же здесь расцвели. Я вижу это своими глазами. Неужто дон Виктор сажает вас в подземелье?

Сантанхель не собирался отвечать уклончиво, но за долгие годы растерял навык говорить без обиняков.

– Довольно редко.

– Стало быть, готовят в Ла Касилье гораздо лучше?

– Виктор хорошо кормит. Мы что, правда будем обсуждать мой аппетит?

– Если ответите мне честно, обсуждать будет нечего.

– То есть Фортун Донадей успешно вселил в тебя страх передо мной?

– Вас боится весь Мадрид.

– Не весь Мадрид, – поправил он Лусию с некоторым задором. – Вся Испания.

Лусия сцепила руки, и Сантанхель заметил, что ее костяшки побелели.

– Мне сказали, что во втором испытании нас ждет встреча с дьяволом.

– Это метафора, не более того.

– Вы уверены?

– Если падре Хуан Баптиста Нерони действительно способен призвать дьявола, то у нас проблемы посерьезнее турнира. Но я постараюсь разузнать что-нибудь еще.

У Лусии имелся повод бояться, и Сантанхель приложит все силы, чтобы избавить ее от страха. Он скрестил руки на груди.

– Ты рассказала мне, что узнала о своих соперниках, но не поделилась мнением о них.

– Мне понравилась Теода Алькон. Она странноватая, но таковы, пожалуй, все мы.

– Даже Грасия де Валера?

– Нет. Она – гнойник, который притворяется цветком.

Над этим сравнением Сантанхель посмеялся.

– Метко. А крестьянский сын?

Лусия отвернулась к зеркалу.

– Понятно, – сказал Сантанхель. – Принц оливок втерся к тебе в друзья.

– Я бы не назвала его другом. Он не создан для этого места – так же, как и я. Но очень хочет победить.

– Уверен, его история вызвала у тебя немалое сочувствие.

– Он в безнадежном положении.

– В более безнадежном, чем ты?

Лусии хватило ума промолчать.

– Его… патронесса… Она…

– Она заявила права на его тело и душу? – Зачем Принц оливок поделился такими секретами с Лусией? Сантанхель прикинул, какие из сплетен Гаравито могли достичь ушей Донадея и о чем еще сын крестьянина откровенничал с Лусией, стараясь завоевать ее доверие. – Фортун Донадей – не простодушный сельский парень. Он преследовал несчастную, лишенную любви донью Беатрис. Много дней подряд приходил со своей гитарой к ее дворцу и играл там музыку, стремясь привлечь ее внимание.

– Может, внимания ему досталось больше, чем он хотел?

– А может, он просто пытается приглушить твою жажду победы, ослабить твою решимость. У тебя на кону не меньше, чем у него.

У Сантанхеля – так точно.

– Возможно.

Сантанхель оттолкнулся от стены, не понимая, почему так раздражен. Он будто вновь стал зеленым юнцом, снедаемым ревностью и страстью. Такие осложнения ему ни к чему. Да, он проникся уважением к этой женщине, даже симпатией, было объяснимым, пусть и нежелательным бременем, учитывая то, что ему предстояло сделать. Но желать ее, чувствовать, как мысли превращаются в сумбур, когда она рассказывает, как приятно принимать горячую ванну? Это было недопустимо. Даже утром, когда Лусия сказала, что предвкушение доведет ее до изнеможения, Сантанхелем завладела навязчивая идея – накрутить ее локон на палец, отпустить и посмотреть, как он свернется обратно в завиток. Изнеможение. Одно лишь это слово сводило его с ума. Оно вонзилось в разум Сантанхеля как заноза, вызвало у него лихорадку – эта мысль о доведении Лусии Котадо до изнеможения.

Сантанхель повернулся к окну, но в темноте не было видно ничего, за исключением нескольких факелов, расставленных вдоль дорожек. Нужно чем-то заняться. Убраться отсюда подальше. Если отвлечься и дать себе время, этот недуг его отпустит.

– Стало быть, вы со мной закончили? – спросила Лусия, когда Сантанхель направился к двери.

Я еще даже не начал. Пора идти. Во имя блага обоих.

– Поупражняемся завтра, – сказал Сантанхель. – А ты пока отдохни и помечтай, как разделаешься с бедным крестьянским сыном.

Лусия скривилась.

– А вы что будете делать?

– Я постараюсь выяснить как можно больше, чтобы помочь тебе одолеть дьявола.

Уж это ему по силам.

Глава 29

Второе испытание должно было состояться вечером, поэтому Валентина надела черное бархатное платье. В темноте отсутствие драгоценностей не будет бросаться в глаза. Когда она помогала Кончите закреплять полукруглые ракушки на косах Лусии, на пороге комнаты возник Мариус. Он тоже облачился в черное; казалось, пансерон[34] ему маловат. Парад яств и вина в Ла Касилье не прекращался ни на минуту. Впрочем, изобилие ему к лицу, подумала Валентина. Мариусу нравилось охотиться и выезжать, и цвет лица у него значительно улучшился. Черные волосы и борода блестели, глаза сверкали.

Раньше Мариус словно оберегал от жены все, что приносило ему удовольствие, воспринимал любые вопросы о своих занятиях и интересах как посягательство на его мир. Но здесь он с готовностью делился с Валентиной, чем мог, во время трапезы предлагал ей попробовать интересные блюда, возвращался с охоты исполненным впечатлений и даже спрашивал, как прошел ее день.

Накануне вечером он рассказал, как мужчину сбросила лошадь, и тот чуть не разбился насмерть.

– Что ж, – не задумываясь, ответила Валентина, – а я провела день в компании сеньоры Гальвес. Большая удача, что я не скончалась от скуки.

Мариус расхохотался, а Валентина от удивления чуть не свалилась со стула. Она что, впервые сумела рассмешить мужа?

– Это ведь ее сын пишет поэзию? – спросил он.

– Да. Она прочла нам несколько его стихов.

– Прошу, скажи, что ты их запомнила.

– Только худшие строки, – призналась Валентина.

Они с Мариусом провели остаток вечера, сочиняя дурацкие стишки и напиваясь вином, и, когда вечер перетек в ночь, от разговоров перешли к поцелуям, но продолжали заходиться смехом, когда прерывались на отдых. Валентина и не догадывалась, что так вести себя можно и допустимо, и пусть наутро она проснулась с головной болью, это открытие того стоило.

– Пойдем познакомимся с архиепископом? – спросил Мариус и предложил ей локоть.

Лусия вместе с ними вышла в сад, погруженный в голубые сумерки. Валентина знала, что сегодняшнее событие – религиозного толка, проверка претендентов на чистоту веры, еще одна демонстрация их даров. И что следует хранить серьезный вид в присутствии архиепископа и прочих церковников, которые сидели на высокой платформе под напоминавшим небеса голубым навесом с россыпью золотых звезд. Но сады были расцвечены фонарями и факелами, откуда-то из-за деревьев доносилась музыка. Валентине было сложно отделаться от