Фамильяр - Ли Бардуго

На лужайке были расставлены стулья, перед ними – воздвигнута небольшая миленькая сцена, украшенная красными и белыми лентами, ее занавес отливал золотом.

– Это кукольный театр?

– Да, – сказала Каталина де Кастро де Оро, подойдя к ним с бокалом в руке. – Перес выписал кукольников из самой Умбрии.

– Итальянские художники, итальянские кукольники, – пробурчал Мариус. – Испанские для него уже не годятся?

Вдова лишь пожала плечом.

– Такова мода.

– Это вино? – спросила Валентина.

– Вино с лимонадом. Смесь из Леона, которую там пьют в Страстную неделю. Там ее называют matar judíos[35].

– Остроумно, – тихо сказала Лусия. – Надо и мне попробовать.

Вдова отсалютовала ей бокалом, но улыбка у нее вышла кислая. Вскоре стало понятно почему.

Виктор де Паредес уже сидел в зрительной «зале». Рядом с женой.

Валентине ужасно хотелось как следует ее рассмотреть. Говорили, что женитьба на ней, женщине, обладающей и красотой, и состоянием одной из старейших семей в Испании – величайшее достижение дона Виктора, доказательство его удачливости. Вдова так расстроена, потому что любит его? Или потому что ее место заняла другая? И почему дон Виктор решил, что присматривать за Лусией должна его любовница, а не жена? Забота о судомойке ниже ее достоинства, но не ниже достоинства Валентины?

– Все светила Мадрида сегодня здесь, – сказала вдова. – Поэты и певцы. Даже та дама-драматург.

– Китерия Эскарсега? – спросила Валентина.

– Вы знакомы с ее творчеством?

Валентина переглянулась с Лусией – впервые они оказались осведомлены в чем-то лучше Каталины.

– Я о ней наслышана.

– Что ж, вон она – в весьма занятном дублете.

Дублет и правда был странный, сшитый из ярко-алого бархата и отделанный жемчужной каймой. Из-за него платье дамы-драматурга напоминало военную форму. Волосы у нее были темно-каштановые, глаза цвета шоколада, который Валентина с такой жадностью выпила утром.

– Эта женщина как чума, – проворчал Мариус. – Говорят, у нее есть дом в Толедо, куда днями и ночами один за другим приходят мужчины.

– И женщины, – добавила вдова.

Словно почуяв интерес к себе, Эскарсега обернулась, встретилась взглядами с Валентиной и подняла бокал – дерзкий жест, который выглядел так, будто она воздела меч перед дуэлью. Валентине внезапно стало жарко.

– Ты готова? – спросила она Лусию, стараясь отвлечься от всяких там мыслей.

Лусия кивнула, но лицо у нее блестело от пота.

– Может, выпьешь что-нибудь? – предложил Мариус. – Откуда такой мандраж? Сантанхель плохо тебя подготовил?

Лусия не знала, что на это ответить. Они с Сантанхелем встретились утром и отправились упражняться в сады, подальше от любопытных глаз. Он сумел разузнать, что ожидается кукольное представление, и они с Лусией прикинули, к чему ей следует быть готовой. Однако Лусия видела, что ему не терпелось покинуть ее. Но ведь только прошлым вечером Сантанхель говорил с ней наедине в ее комнате так, словно они были любовниками, – высокий и бледный, как призрак, Сантанхель, который, казалось, с каждым днем становился все сильнее и прекраснее. Он посмотрел на нее в зеркале, и Лусия вновь испытала чувство, будто вылетела из собственного тела. Ей вспомнился сон об апельсиновой роще, и Лусия поняла, что, потеряй она нить, связывающую ее с миром, и улети в ночное небо, Сантанхель нашел бы ее и там. В этом Лусия была уверена.

А потом он огрызнулся и ушел, как если бы возня с ней была лишь очередным поручением его господина.

Но ведь так оно и есть? Взаимодоверие, которое они выстроили с Сантанхелем, – временное, просто пакт, заключенный по приказу дона Виктора, – и ничто иное. Но Лусии хотелось спросить: что будет дальше, если она все-таки сумеет победить? Продолжатся ли их занятия? Распространится ли его удачливость и на нее? И какие из ее тайн Сантанхель уже поведал Виктору де Паредесу?

Имелись у Лусии и другие страхи, о которых она до прошлой ночи даже не задумывалась. Она мечтала занять высокое положение при дворе, обрести защиту и даже влиятельность, чтобы ее ценили, уважали. Но она ведь станет не просто советницей или придворной дамой – король превратит ее в собственное оружие. Одно дело – использовать свою силу против англичан или нидерландцев. Но придется ли ей подавлять восстания, убивать еретиков, индейцев, евреев и прочих врагов филиппова Бога? Замарает ли она себя кровью, которую Теода Алькон видела во снах?

Словно привлеченный тревогами Лусии, рядом возник Сантанхель и сказал:

– Ты должна явиться к архиепископу. Дон Мариус, донья Валентина, вы представите ее.

– Ясно, – сказал дон Мариус, покосившись в ту сторону, где сидел Виктор де Паредес.

Сантанхель с понимающим видом кивнул.

– Я отведу Лусию к дону Виктору, после того как она получит благословение.

Лусия послушно отправилась за провожатыми к помосту. Гости все прибывали – в плащах и накидках, готовые к зябкому вечеру. Лусия знала, что ей следует сосредоточиться на состязании, на сидевших в ряд на высокой платформе трех церковниках, облаченных в безупречные черно-бело-красные сутаны и шляпы. Но она не могла отделаться от мысли, что все это похоже на аутодафе в миниатюре. Участников турнира подводили к сановникам, словно кающихся грешников, только на них были дорогие одежды, а не санбенито[36].

Осеннее солнце давно село, и все же Лусия потела в своем чопорном платье. Кончита начистила и накрахмалила воротник и манжеты так, что они сияли белизной, и Лусия порадовалась, что сегодня лицо ей малевать не стали – из опасений, что искусственно наведенная красота оскорбит чувства архиепископа сильнее, чем веснушчатая смуглая кожа.

Я крещеная, напомнила себе Лусия. Она исправно посещала мессы. Знала «Отче наш», «Аве Марию» и «Славься, Царица», псалмы и заповеди. Была готова есть свинину и чинить одежду после заката в Шабат. И все же магия ощущалась Лусией как проклятая нить, связывающая ее с прошлым, со всеми евреями во всех синагогах, которые до сих пор склоняли головы в молитвах. Хуалит ушла от опасности. Она могла, подмигивая, угощаться напитком под названием «смерть евреям», но ни за что не предстала бы перед самим архиепископом Мадрида.

Глава 30

Соперники Лусии уже собрались и теперь ждали, когда их представят архиепископу. На Красавице было бархатное платье сливочного цвета, расшитое жемчугом, бриллиантами и серебряной нитью, поэтому Грасия вся мерцала, словно первая изморозь. Фортун Донадей вновь нарядился в зелень и золото, а на красном платье Теоды Алькон блестела вышивка в виде серебряного креста – девочка походила на маленькую воительницу.

– Послушница прибыла, – сказала Теода с улыбкой. – Как вам это