Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

если она искренна, то неужели внутренние чувства и комплексы так быстро съедали её, практически ничего не оставляя для внешних демонов? Неужели она просит его этим воспользоваться? Как он метался среди своих желаний: может ли Пол Блэквелл обвести её вокруг пальца, оставшись благородным спасителем в её глазах?

Станислава вопросительно смотрела на него. Она сказала что-то не так? Почему он вновь отказывается от её «долга», слов, титулов, которыми она готова была бы его наречь? Всё относительно даже в их мире. Честолюбие иногда даёт трещину. Филин и не думала, что может стать такой трещиной.

– Я вас ещё тогда услышал. Вы не обязаны повторять благодарность каждый день. Мне лестно быть спасителем в ваших глазах, но… – «но я не заслуживаю вашего восхищения», – хотел сказать Пол. – Давайте закроем тему. Вы хорошо спали?

Станислава отрицательно покачала головой.

– И я тоже.

Они ненадолго замолчали, вглядываясь друг в друга. Ему казалось, что их мысли в последнее время часто имели точки соприкосновения. Что они почти что вторили друг другу. Страх, влияние, ассоциации, власть, планы, группировки, уничтоженное поселение… Всё их мнимое сближение – это же лишь часть большой картины, правда? Большого эмоционального взрыва, поделённого на множество ощущений близости смерти?

Когда она перестанет на него так смотреть, в конце концов? Почему её благодарность похожа на жалость? Он же снял свою идиотскую повязку, а у неё в глазах неизлечимая печаль. По нему.

Недолго думая, Пол достал из внутреннего кармана пиджака небольшую бумажку и ручку. Легко облокотился на стоявший рядом высокий столик, поморщившись от неприятного болезненного напряжения в левой руке, и быстро написал цифры. Оторвал кусок бумаги и передал этот листочек Станиславе.

– Сохраните себе где-нибудь. Только между нами.

– Что…

– Это мой номер. Звоните, если вам надо будет поговорить. Когда угодно. О чём угодно.

– У меня есть ваш номер.

– Нет. Это мой личный номер.

Она долго смотрела на него, потом на бумажку и снова на него. Не верила, думал Пол. Или верила и считала в голове риски. Её советницу было проще читать.

Станислава перевела взгляд на комбинацию цифр, будто пытаясь запомнить её наизусть, и затем убрала листок в свой внутренний карман. Она наклонилась ближе к нему, облокотившись на этот же столик, фактически прижав его к стенке. Подобная близость уже не столь смущала его, в конце концов, даже казалась естественной. Филин начала писать свои цифры его ручкой на его же куске бумаги. Как всё это выглядело по-идиотски, однако. Пол подглядывал. В конце концов, куда ему было смотреть?

– Раз у нас новый уровень откровенности, – она выпрямилась и протянула ему бумажку. – Это мой номер. Когда угодно не надо.

Пол улыбнулся, взял этот порванный клочок из её рук, бережно сложил пополам и положил в карман. Рассматривать не стал. Он даже и не ждал, что она решит ответить ему взаимностью в данном вопросе.

– Зря вы это сказали. Теперь я горю исключительным желанием звонить вам именно по ночам, – пошутил Блэквелл.

– Осторожно, а то я могу ответить.

Премьер-министр засмеялся, а она улыбнулась. Он боялся, что на время она потеряла свою способность шутить и вообще воспринимать жизнь с некоторой долей юмора. Почему её сила духа продолжала удивлять его?

Станислава уставилась на дверь, за которой скрывалась пресса и куда им предстояло выйти буквально через несколько мгновений. Пол проследил за её взглядом, отметив беспокойство на её лице.

– Переживаете? – искренне поинтересовался он.

Станислава ухмыльнулась и посмотрела в пол. Интересно, он задаёт этот вопрос, чтобы поиздеваться или потому, что считает, что ей нужна поддержка?

– Не из-за них, – ответила Филин, взглянув на него.

– Тогда из-за чего?

Она вздохнула и вновь улыбнулась, но в её глазах уже виднелась стремительно надвигающаяся грусть. Колебалась. Решала, говорить ему или нет. На её душе был камень, если не гора, и неужели он ничем не мог ей помочь?

– Обещаю, что это останется нашей с вами тайной, – продолжал он, склоняя её к открытости.

– Вам не кажется, что в последнее время у нас с вами становится их слишком много?

Ему не нашлось что ответить, и он просто молчал, совершенно глупо уставившись на неё. Станислава вновь наносила ему урон своей проницательностью, будто бы это для неё ничего не стоило. Но хотела ли она его уничтожения каждый раз, когда так делала?

– Из-за Мафазиму. Мы подвели их, – сказала она и на пару мгновений замолчала. – Мы должны выйти туда и сказать… Я должна сказать, что консенсуса не удалось достичь. Переговоры вчера зашли в тупик. А сейчас и вовсе переносятся из-за произошедшего инцидента. Фактически останавливаются на три месяца. И что положительный исход – не со стопроцентной вероятностью – может быть достигнут только в марте в Сочи. Возможно, даже позднее. А значит, что всё это время будут погибать люди.

Пол смотрел на неё и не понимал, зачем необходимо посыпать голову пеплом. Что за юношеский максимализм, смешанный с инфантилизмом, проснулся в ней? Или это странное стремление в поисках виноватого, чтобы в итоге выйти лишь на себя.

– Но вы чуть не погибли сами, пытаясь спасти Мафазиму. Думаю, что они высоко оценят ваши усилия по достижению мира.

Станислава вызывающе посмотрела на него. Неужели он и правда считал, что кому-то в Мафазиму будет интересно слушать про то, как смерть подышала на неё, если старуха с косой уже прописалась почти во всех провинциях этой страны?

– Кого это интересует, – она ухмыльнулась. – Видите ли, мы с вами не совсем в равных позициях. На первый взгляд кажется, что мы представляем интересы просто двух человек: Оливера Уотерса и Сесиля Макамбо. Бизнес, так сказать. Однако в случае вашей неудачи что потеряет Уотерс? Свою позицию, деньги? В случае моей неудачи Макамбо лишится родины. В прямом и переносном смысле. То есть у нас здесь с вами разные уравнения. Моя неудача грозит исчезновением сорокамиллионной страны, ваша – сменой руководства в Вашингтоне и недополучением американскими ТНК пары десятков или сотен миллиардов долларов. Есть ли справедливость в этом? – она вновь посмотрела на него. – Вот о чём я переживаю. Если вам было интересно.

Филин считывала его реакцию на её слова. Как недоумение превращалось в ухмылку, а потом усмешку. Как он, наверное, думал о её наивности или даже глупости. Бессмысленном благородстве, беспощадной благодетели, изменчивой сердобольности и просто непонятной фиксации на правильности. Как он пытался понять, шутит ли она, а может, притворяется или на самом деле считает себя столь выше него. Из чего состоит её уравнение? Где все составляющее его политического круга: цинизм, холодность, смирение, отречённость? Почему он не может поверить, что её личность имеет право на существование, если отчаянно в этом нуждается?

– Отчитываете меня за безразличие? – спросил он. – Мне не наплевать на Мафазиму

– При чём тут вы? – его эгоизм вновь поразил Станиславу, она совсем не ожидала этого вопроса.

Она с вызовом смотрела на него. Её взгляд всегда заставлял его путаться в своих выводах и показаниях. Российский президент не сказала и слова о его личном отношении к ситуации, а он сразу воспринял всё в штыки. Разве это говорит о нём как об умном человеке, великом переговорщике и считывателе лиц и людей? Почему он спрашивает о себе, если надо было спросить о ней?

– Мой провал тоже грозит исчезновением Мафазиму. Или вы думаете, что Уотерс не решит вопрос радикально, если поймёт, что второй срок ему не светит? Или вы думаете, что бомбардировщик в небе над Африкой остановит фрустрация от возможного поражения в выборах? В конечном итоге его решения и выводы будут напрямую зависеть от того, что я ему скажу. Самое ужасное, что вы можете сделать для Мафазиму, это назначить меня своим врагом, – её отношение несколько разозлило его, однако он старался говорить спокойно. Почему рядом с ней его самообладание так быстро терялось?