Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

Он слышал некоторое разочарование и даже грусть в её голосе. Его внезапный выпад и атмосфера нотаций определённо ей не понравились. Станислава и не собиралась говорить ему, что его убеждённость в существовании её враждебности абсолютно беспочвенна, даже преступна в контексте нынешних обстоятельств. Меньшее, что она могла для него сделать – навсегда вычеркнуть из списка врагов.

– Я не собирался грубить. Простите, – тут же ретировался он.

– Вы и не грубили, – Станислава пожала плечами. – Вы даже в чём-то правы.

– Правда?

Станислава ухмыльнулась, но не ответила. Хотя это и не изменяло её задумчивого состояния, в которое она была погружена явно задолго до их разговора, Полу от её реакции стало гораздо легче на душе. Он бы не хотел, чтобы она держала на него зла. Или обиды.

К Филин подошла Анастасия Амурсанаева, которая незадолго до этого вошла в комнату ожидания, коротко поприветствовав Пола, и шепнула что-то на ухо. После чего российский президент попрощалась с канадским премьер-министром и отошла со своей советницей в другой конец комнаты. Он долго смотрел на неё, пытаясь понять, в какой момент российское общество решило, что ему нужен именно такой лидер. Но зачем ему-то это знать?

В помещение ворвался резкий шум, состоящий из вспышек фотокамер, гула голосов нескольких десятков людей и постукиваний каблуков. Двери в зал с прессой распахнулись. Станислава шла первой и, глубоко вздохнув, напоследок обернулась на Пола Блэквелла. В этот момент он машинально подался вперёд, как будто хотел сделать шаг ей навстречу.

По возвращении в Россию её встречали как триумфатора. Даже – героя. Ещё пару хвалебных од, и она бы ожидала увидеть в честь себя салют в небе. Но Станислава совсем не понимала этого. Почему внезапная близость к смерти сделала из неё идола? Почему геройство приписывали именно ей?

Она чувствовала, как народная неопределённость превращается в народное обожание. Особенно это ощущалось после предновогодней прямой линии – первой для неё на этом посту. Из-за Мафазиму она сама забыла, как легко и естественно ей давалась внутренняя политика. Вече постепенно склонялось на её сторону.

Анастасия была права, утверждая, что присущее ей самопожертвование однажды заставит страну пасть к её ногам. Хотя Филин считала, что причина такого поведения в другом. Ощущение внешней угрозы. Разрозненность России всегда сменялась удивительным единством, если кто-то желал покуситься на нечто сакральное: например, родной дом и своего лидера. Какими бы они ни были.

Ей снова было тошно. Сначала от ощущения внутреннего обмана. В момент покушения Станиславу и язык не повернулся бы назвать храбрым человеком: забившаяся в угол женщина, думающая лишь о том, как ей страшно (другое дело – Пол Блэквелл, без которого она бы точно сошла с ума, но об этом никто не знал. Приходилось притворяться героем – не канадского премьера же выгораживать, правда?). Потом ей было противно от самой себя. Слабость, беспомощность – все воспоминания разом накатили, она не хотела помнить себя такой. Она не хотела быть такой. Внутренняя сила – приобретённый навык? Суждено ли ей в один прекрасный день обрести столь необходимую стойкость или весь свой срок она лишь будет тонуть в собственных рыданиях из жалости к себе?

Как так получалось, что Станислава Филин была милосердна ко всем, кроме себя?

Огни новогодней ёлки удивительным образом отражались в окне. Они просачивались сквозь стекло, выводя мутные цветные разводы на снегу. Станислава исключительно долго всматривалась в сугроб, погрузившись в некий транс. Иногда, по ночам, ей снилась та машина в Руанде, звуки выстрелов и что Пол Блэквелл не успевает её оттолкнуть. Пуля проходит сквозь неё, и она лежит в луже собственной крови, ощущая металлический привкус на языке и задыхаясь от беспомощности. Канадец же смотрит на неё сверху вниз и почему-то смеётся. А потом рядом с ним вырастает её убийца – стрелок. И сначала она не видит его лица, но потом понимает, что это тоже Пол Блэквелл. Их смех сливается в один, чтобы эхом отдаваться у неё в голове после пробуждения, и именно на этом моменте она просыпается.

Она поморщилась и потрясла головой, пытаясь избавиться от странной грёзы, преследовавшей её уже пару недель. Готова ли Россия признать героя своего времени, страдающего от ночных кошмаров? Можно ли отречься от власти во имя общего блага? А если во имя себя – это эгоистично или правильно?

В её размышления и гостиную, где она стояла у окна, найдя опору у стены, влетел Всеволод. Он со звонким смехом подбежал к своей матери и стал прятаться у неё за спиной. Вслед за ним появился и преследователь – Олег. Его поведение в кругу семьи, особенно с детьми, никогда бы не выдало в нём того холодного и жёсткого руководителя разведки, не раз совершавшего морально сложные сделки с совестью. И главное – что он нигде не притворялся, оба проявления были в равной степени частями его личности.

Всеволод использовал мать как живой щит, а Олег делал вид, что никак не может его поймать, пока тот попеременно выглядывал то из-за одного, то из-за другого бока Станиславы. Оказавшись посреди этого преследования, она улыбнулась, но не вмешивалась. Наконец, Сева выбежал и тут же был схвачен Илларионовым.

– Попался! – победоносно воскликнул Олег.

– Ну всё, отпусти, – мальчик не был сильно огорчён своим «проигрышем», но ему явно не нравилось оставаться схваченным. Как только дядя разомкнул объятия, Сева обернулся.

– Мы ещё поборемся! – Всеволод шутливо погрозил указательным пальцем и умчался в другую комнату.

Глава разведки посмотрел на свою сестру и заметил серьёзность и обеспокоенность в её глазах.

– Всё хорошо?

Станислава кивнула.

– Тебе снова снились кошмары? Мне позвонить Боровицкому?

При упоминании фамилии своего личного врача Станислава скривила лицо и помотала головой. За последнее время они вместе с Олегом ей жутко надоели. Особенно после того, как Боровицкий прописал ей снотворное. Которое она, к слову, не хотела принимать и часто не выпивала таблетку. Предпочитая не спать или видеть кошмары. Полное погружение.

– Нет. Я… думаю, что мне надо съездить к отцу.

– К своему?

– Да. В Тобольск. Я обычно всегда ездила к нему на Новый год.

– Ну, ты раньше и жила в Тюмени, – Олег улыбнулся. – Летом время будет, я думаю. И там не так ужасно холодно.

Станислава пропустила замечание мимо ушей. Ей нравился холод. Он помогал сохранять ясность ума.

– Да, заодно можно навестить нового губернатора. Он мне не нравится.

Илларионов засмеялся.

– Что же поделаешь, лучший губернатор России уже ушёл на повышение, – он пожал плечами и развёл руками.

– Н-да, сладких речей тебе не занимать, – она цокнула языком и медленно помотала головой.

– И всё же о чём беспокоишься? – проницательности Олегу тоже хватало.

Какие сложные вопросы, однако, он сегодня задавал. Не могла же Станислава ему сказать, что думает о том, как хорошо бы было сдать Мафазиму к чёрту. Как того и хочет Пол Блэквелл, строго следуя его плану, а не проводя скрытую игру под руководством Олега, чтобы произвести впечатление то ли на китайцев, то ли на африканцев. Отправить Макамбо в утиль, отдать на милость Западу и получить за это пряник для собственного народа. Ведь она сомневалась в способности победить в этой схватке, и принести спокойствие небольшой африканской стране. По сути, в вариантах «бороться» и «сдаться» разница была лишь в способах и временных рамках смерти Мафазиму. Вот она одним движением руки передаёт ключи от африканского клондайка редкоземельных металлов Оливеру Уотерсу и разбивает сердце Сесилю Макамбо. И гибель Мафазиму откладывается до тех пор, пока ТНК не выжмут из неё всё, что могут. Замедляется. Или ради Мафазиму она ставит под удар и Макамбо, и себя, и собственную страну. В случае раскрытия их подковёрных интриг (вероятность чего росла с каждой минутой) – недостижение мирного плана. Далее для предмета спора наступала бы быстрая гибель – от эскадрильи и крылатых ракет. Итог у всех вариантов один – она погубила страну. Какая разница тогда, каким способом?

Национальные интересы и вненациональное милосердие. Плохо быть символом веры, особенно когда на неё возлагают столько надежд,