Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

class="p1">Кедрова Дзержинский не любил. Уважал, как старого партийца, отдавал должное его организаторским способностям, но не любил. Как и многие, он считал Кедрова психопатом, не вполне здоровым человеком. Вот и сейчас, тусклые, лишенные всякого блеска глаза мертвенно глядели на него. Что-то зловещее было в этом окаменелом лице.

«Точно псих, – подумал Дзержинский, – и этот человек в руководстве ЧК! Но ничего не поделать – его рекомендовал лично Троцкий. Придется терпеть».

– Я тут посижу, послушаю, – сказал он, – садясь на свободный стул.

Кедров подвинул к нему папку с документами и вновь стал излагать агенту задачу, как он ее сам понимал.

– Не выявляя себя, внедриться в окружение омской царицы, – Кедров усмехнулся, – получится, влезть в постель! Главная задача – выявить тех, кто дергает там за ниточки. Не может молодая девка так умело руководить. Судя по имеющейся у нас информации, она там уже всех взяла за жопу.

Дзержинский поморщился. Потомственный дворянин, образованный человек, Кедров любил объясняться грубовато, включая в речь соленые словца и матерок. Ему казалось, что так он становится ближе к народу.

«Здесь-то это зачем? Мальчишка, а он ведь совсем мальчишка, явно из благородных. Так, что о нем пишут? Владимиров Всеволод Владимирович, 1900 года рождения. Восемнадцать лет? Однако выглядит чуть старше и говорит как-то странно. Как иностранец? Нет, он русский, из дворян, отец – профессор права Петербургского университета, родители познакомились в тюрьме, парень родился в ссылке в Забайкалье. Потом эмиграция».

– Позвольте, молодой человек, – Дзержинский перебил Кедрова, – Владимир Александрович Владимиров не ваш отец?

– Мой, – тихо ответил парень.

«Так-так, – подумал Дзержинский, – старый социал-демократ, друг Плеханова, с 1911 года – меньшевик. Вернулся в Россию из эмиграции в семнадцатом году. Вот почему парень так говорит – почти всю жизнь он провел за границей. Пожалуй, это единственная особая примета. В остальном же – средний рост, фигура спортивная, правильный овал лица, небольшие усики, прическа без претензий, словом, взгляд остановить не на чем. При этом внешность вполне приятная. Такие нравятся женщинам».

– А где сейчас ваш отец?

– Не знаю, в конце семнадцатого года, после октября мы сильно поругались с ним. Не сошлись во взглядах на революцию. Политической деятельностью он заниматься не хотел, собирался уехать куда-нибудь в глубинку и заниматься ботаникой.

– Ботаникой? – удивился Дзержинский. – Профессор права?

– Это его увлечение. Все свободное время он посвящает растениям.

– А вы чем интересуетесь?

– Всеволод увлекся журналистикой, – заметил Кедров.

– Журналистикой?

– Да, я уже печатался за границей, и здесь в России в семнадцатом в Петрограде.

– Я читал, неплохо, – Кедров закурил очередную папиросу.

– Что же, в нашем случае это даже удачно, – задумчиво произнес Дзержинский, – так и представляйтесь начинающим журналистом.

– Мне объяснили мою задачу, но какова будет моя так называемая легенда? Я ведь поеду не под собственной фамилией? Нет?

– Вот документы, – Кедров достал пачку бумаг, – ничего нового не выдумывай, ты это ты. Отец – социал-демократ, долго жил за границей, ты – журналист. Фамилия, конечно, будет другая. Поедешь через Казань или Самару. Лучше примкнуть к каким-нибудь беженцам, так незаметнее. Фронта на Урале сплошного нет, во всяком случае, южнее Камы. Да, вот еще что, дадим тебе адреса явок в Омске, Красноярске, Томске, еще кое-где. Состояние их нам неизвестно, могут быть провалены. Так что действовать будешь крайне осторожно. Но связь нужно найти! Как журналисту тебе будет проще перемещаться.

Поговорили еще с полчаса. Дзержинский все приглядывался к парню – сумеет ли? Но Всеволод чувствовал себя довольно уверенно. В конце концов Дзержинский решил, что все равно выбора нет. За неимением гербовой пишут на простой. Когда Владимиров ушел, он спросил у Кедрова:

– Как думаешь, справится?

– Другого варианта все равно нет, – созвучно его собственным мыслям ответил Кедров.

Спустя два дня, пройдя все круги ада на Казанском вокзале, в вагон третьего класса поезда, следовавшего до Пензы, сел молодой человек в зимнем пальто и шапке с небольшим чемоданом в руке. Соседями его оказались грузноватый, несколько рассеянный мужчина лет пятидесяти в довольно дорогом пальто, совсем молоденькая девушка и мальчик лет тринадцати. Они оказались одной семьей – как и множество других людей, голодную Москву покидало семейство профессора химии Гаврилина: дочь, семнадцатилетняя гимназистка Сашенька, и сын Петя. В знакомстве и хлопотах размещения прошло полтора часа, когда поезд, наконец, дернулся и, медленно набирая ход, двинулся куда-то в ночь.

Всеволод пытался что-то рассмотреть сквозь мутное от грязи вагонное окно. Впрочем, уже не Всеволод. Больше никто и никогда не назовет его так. В далекую Сибирь отправлялся Максим Максимович Исаев, пока известный под этим именем лишь высшим руководителям ВЧК.

Кедров, говоря об отсутствии на востоке сплошного фронта, был прав. Его действительно не было. Фронт существовал только там, где наличествовали обе противоборствующие стороны, и по мере усиления морозов все больше теснился к железным дорогам, вдоль которых располагалось большинство населенных пунктов, где можно было найти крышу над головой и еду. Кроме того, в условиях осенней распутицы и зимы хоть какой-то маневр силами и средствами был возможен только по железной дороге.

Красные наступали. Летний кризис, грозивший самому существованию Советского государства, был преодолен, войска Народной армии КОМУЧа или, как ее иногда называли, Приволжской армии теперь отступали от Волги на восток под ударами 1, 4 и 5-й армий Восточного фронта Советской республики. Правда, белые не бежали, скорее пятились, щетинясь штыками и огрызаясь свинцом. Но пятились, уступая численно превосходящему противнику. Осложнялась ситуация и необходимостью реформироваться на ходу. Не было уже никакой Народной армии, а была Центральная группа Западного фронта. На три таких группы – Северную, Центральную и Южную – разделил вверенные ему войска генерал от инфантерии Василий Егорович Флуг. Наиболее стабильным фронт был в полосе Северной группы, вобравшей в себя расформированные Екатеринбургскую и Прикамскую группы войск. Тут даже удалось в октябре – ноябре несколько потеснить красных, вернув себе Красноуфимск и Нижний Тагил. А в общем обстановка была безрадостной. Плохо экипированная, испытывавшая острый недостаток вооружения, боеприпасов и продовольствия, Сибирская Императорская армия продолжала отползать на восток. Надежды на то, что с началом морозов красные остановятся, не оправдались. В окопах сибирцев уже привычно материли начальство и гадали, когда же большевики выдохнутся. Впрочем, главной темой было не это. Так или иначе все разговоры сводились к новому командующему фронтом, к развертыванию прежних отрядов и бригад в дивизии и корпуса (численность их была далека от штатной и состояли они в основном из офицеров и нижних чинов – добровольцев), об ожидавшемся пополнении и, конечно же, о царице. Толком никто ничего не знал, но прибывавшие из Омска офицеры были воодушевлены и заряжены какой-то необычной