Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

морозного ветра лишь кожаным верхом да лобовым стеклом, он бы с удовольствием переместился назад, в салон, на мягкое замшевое сиденье, на котором сейчас подле императрицы чинно устроился Лепко.

Автомобиль быстро проскочил Дворцовую и Атамановскую улицы и выехал на огромную площадь перед Городским вокзалом. Слева мелькнуло величественное здание Управления Омской железной дороги, а справа – подъездные пути возле вокзала, забитые классными вагонами и теплушками, использовавшимися в переполненном беженцами Омске в качестве жилья. Мелькнули последние строения города, и дорога потянулась вдоль вала военного лагеря на южной окраине Омска.

«Аккуратно ведет, – подумал Николай, глядя на унтера-сверхсрочника, крепко сжимавшего в руках руль, – даже слишком аккуратно. Боится чего-то?»

– Давно за рулем? – поинтересовался он у водителя.

– Десятый год пошел, вашбродь, – ответил тот.

– Какой я тебе вашбродь, – хмыкнул Николай, – такой же унтер-офицер, как и ты.

Водитель удивленно покосился на соседа. Одежка офицерская, хоть и без погон, опять же подле государыни, и с ней запросто. Неужто и вправду из простых? Значит, правду говорят, что для государыни знатность ничего не значит, и что во фрейлинах у нее казачка да крестьянка?

– Тебя как зовут? – спросил Николай.

– Петр.

– А по батюшке?

– Федорович.

– Вот и отлично, я тебя буду звать Федорыч, а ты меня Николаем кличь, или Кольшей. Не обижусь. Ты чего-то боишься, Федорыч?

– Аппарат такой водить еще не доводилось. Пятьдесят пять сил, моща-то какая! Вот и осторожничаю. А ты что, водить умеешь?

– Умею, – кивнул Николай, – мне тебя на досуге надо будет поучить кое-чему.

– Чему это? – насупился Федорыч.

– Ты же опытный шофер, должен понимать, кого возишь. Ситуации могут быть какие угодно, и надо уметь из них выбираться. Ты вооружен?

– Нет. А зачем?

– Затем, что, когда везешь государыню, я всегда рядом буду, и работать мы будем в паре. Я, в случае чего, могу тебя подменить, а ты должен уметь поддержать меня. Поэтому со следующей поездки, чтобы имел при себе наган, а лучше – пистолет. И карабин надо где-нибудь разместить.

– Умышляет, что ли, кто против государыни?

– Умышляет или нет, а готовыми надо быть ко всему.

– Чего ж, это верно! Береженого Бог бережет!

– Вот-вот, а не береженого конвой стережет!

Автомобиль проехал по мостику над железной дорогой, мелькнули какие-то постройки, и Николай увидел прямо перед собой здание заводоуправления. За ним виднелись кирпичные корпуса мастерских и высокая дымовая труба. Заводоуправление он узнал сразу, только сейчас оно было не крашеным, а из красного кирпича, но стояло там же, где и должно было стоять. Когда он его видел в последний раз в своем будущем, здание было окрашено в бело-желтые тона. Во время учебы в институте военная кафедра организовала студентам экскурсию на Омсктрансмаш, который тогда еще именовался заводом имени Октябрьской революции. В старых цехах они не были, автобус сразу поехал вглубь заводской территории, на месте которой сейчас было чистое поле. От воспоминаний у Николая немного защемило сердце. Автомобиль остановился.

Неподалеку от самого большого, сборочного корпуса мастерских, стояли несколько человек с винтовками – стрелки охраны, а подле них группа людей в черных железнодорожных и серых офицерских шинелях. И те, и другие остолбенело взирали на вылезающую из автомобиля императрицу.

– А, и генерал Менде здесь, – произнесла она, протягивая генерал-губернатору руку для поцелуя.

Главным среди железнодорожников оказался начальник Омской железной дороги Иван Афанасьевич Козырев. Подле него суетился полный человек, тоже в железнодорожной шинели, с лоснящимся неприятным лицом и бегающими глазками – начальник мастерских. После приветствий и знакомства императрица задала главный интересовавший ее вопрос о причинах забастовки.

– Позвольте доложить, ваше императорское величество, – залебезил начальник мастерских, – известное дело-с, мастеровые хотят меньше работать-с и больше получать-с! Вконец охамели, и смутьяны воду мутят, призывают потрясти, так сказать, основы-с.

Он еще что-то говорил, но императрица уже не слушала.

– А вы что скажете, Иван Афанасьевич?

Начальник дороги только развел руками.

– Понятно! – Императрица поправила платок и решительно направилась ко входу в цех.

Николай, для которого решительность Маши оказалась неожиданностью, в растерянности двинулся за ней. Еще больше растерялись остальные.

– Мария Николаевна, – ахнул Волков, – что вы делаете?

Но императрица только отмахнулась.

– Оставайтесь на месте, будете нужны, позову!

Прорезанная в воротах дверь сборочного цеха гулко ахнула за ними, отрезая обоих от внешнего мира. По сравнению с улицей, в цеху было темно, сквозь закопченные окна в крыше свет пробивался с трудом. Электрического освещения не было, дополнительный свет давало только пламя от горевших в нескольких бочках старых шпал, одновременно наполняя воздух резким запахом сгоревшего креозота. Дух в цеху стоял тяжелый. В нем смешались запах машинного масла, раскаленного металла и дыма с запахом нескольких сотен человеческих тел. Судя по всему, в цех набились рабочие всех мастерских – никак не меньше тысячи человек.

«Ну да, – подумал Николай, – вдохнуть-то все стараются кислород, которого тут и так мало, а выдохнуть норовят углекислый газ».

Маша отреагировала на ударивший ей в нос тяжелый дух цеха по-своему:

– Боже мой, какая вонь! – громко сказала она.

Этот ее возглас, вкупе с грохотом закрывшейся двери, обратил на них внимание. Толпа отвлеклась от оратора, что-то уверенно ей вещавшего, и сотни глаз уставились на Машу и Николая.

– Часом, не адресом ли ошиблась, барышня? – насмешливо спросил кто-то.

Маша молча пошла на толпу, и люди, не ожидавшие такой спокойной уверенности от хорошо одетой молодой девушки, раздались в стороны, пропуская ее и следовавшего за ней Николая в середину цеха, к импровизированной трибуне, которой служил большой металлический ящик. На нем и маячил оратор – молодой парень в видавшей виды студенческой шинели, взлохмаченный и небритый. Эта демонстративная неряшливость, по-видимому, должна была делать его облик близким к народу, но получалось как-то не очень. Во всяком случае, Николаю сразу стало понятным и отнюдь не рабочее происхождение оратора, и его национальная принадлежность.

– Ты кто будешь, девонька? – поинтересовался пожилой рабочий, стоявший рядом с трибуной.

– Я ваша царица! – громко ответила Маша.

В толпе засмеялись.

– Как же, – крикнул кто-то, – дождешься ее!

Из толпы раздались еще выкрики с довольно оскорбительным содержанием в адрес императрицы.

«Откуда им знать-то ее, – подумал Николай, – телевизора-то нет!»

Тем временем в первый ряд стоявших у трибуны протиснулся человек в шинели инженера, лет тридцати, с приятным открытым лицом. Увидя Машу, он побледнел и снял с головы фуражку.

– Ваше императорское величество!

Толпа ахнула, а Николай, шагнув вперед, крикнул:

– Шапки долой перед государыней!

Повинуясь его крику, а больше поведению инженера, которого, судя по всему, уважали, рабочие обнажили головы.

– Это провокация, товарищи! – забрызгал слюной оратор. – Царица сейчас во дворце, кровь народную пьет!

– Ага, просто стаканами