Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

иркутцы – по полусотне. А там и амурцы подтянутся. Астраханского войска можно сказать, что нет, а семирекам сейчас не до того. Мундиры, надеюсь, у вас остались?

– Так точно, ваше императорское величество, – сияя радостью, ответил урядник.

– Боюсь, людей все равно не хватит, – вздохнул Волков.

– Берите малолеток-добровольцев. Пусть принимают присягу – и в полк, в конце концов им не в бой идти. Да, вот еще что – шефом старого полка был государь император, шефом вновь сформированного полка буду я.

– А знамя?

– В Никольской церкви много старинных знамен, полагаю, можно выбрать. На время, конечно. Полковник Волков!

Волков встал, растерянно глядя на императрицу. Та тоже встала. Встал и урядник.

– Полковник Волков, полк формировать вам, и командовать Собственным Ее Императорского Величества лейб-гвардии Сводным казачьим полком тоже вам.

– Есть, – вытянулся полковник. Лицо его стало пунцовым, даже капельки пота выступили на лбу. Это не шутка – полк лейб-гвардии, да еще с шефом-императрицей.

Отпустив казаков, Маша с грустью посмотрела на Николая.

– Вот так, Коля, Казанский драгунский полк папа́ подарил мне на 14-летие, а этот полк я подарила себе уже сама. Господи, ведь только пять лет прошло.

Она подошла к Николаю и села рядом с ним на диван.

– Коля, что со мной происходит? Ведь я могла его убить!

Николай сразу понял, о чем она говорит.

– Я не могу дать исчерпывающий ответ на твой вопрос, я не врач-психолог.

– Ты считаешь, что я схожу с ума? – перебила его Маша.

– Нет, конечно, дело не в этом. Я думаю, что это последствия пережитого тобой стресса.

– Чего пережитого? – не поняла она.

– Стресса, то есть сильного потрясения. Как следствие – временная потеря памяти, потом проявление неких экстрасенсорных способностей.

– Коля, я не понимаю!

– Я имею в виду неожиданно открывшиеся в тебе способности к гипнозу. Ты ведь обратила на это внимание.

– Да. Это плохо?

– Да нет, ничего плохого в этом нет, но пользоваться этим даром надо крайне аккуратно, чтобы не навредить. Ну и твоя вспыльчивость в отдельных случаях вплоть до потери самообладания, как реакция на чьи-то откровенно преступные действия – это тоже следствие потрясения, пережитого тобой. Во всяком случае, я так думаю. Хорошо бы со специалистом посоветоваться, да где его взять. Надеюсь, со временем это как-то пройдет.

– Господи, – Маша тяжело вздохнула.

– Кстати о Боге, – встрепенулся Николай, – поговори об этом с отцом Сильвестром. Мне кажется, что он что-нибудь сможет посоветовать.

– Коля, не богохульствуй, пожалуйста! Хотя бы при мне! Чтобы поговорить с архиепископом, надо его отловить сначала. Он сейчас, по сути, окормляет пол-Сибири! И вообще…

Маша замолчала, потому что из-за двери раздались громкие голоса. Один из них был голосом Александры Александровны, другой – незнакомым мужским.

– Да подождите же, Святой отец, дайте я доложу! – пыталась остановить кого-то Теглева, но, по-видимому, безуспешно, так как дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появился высокий чернобородый монах в клобуке.

Пронзительный взгляд его глаз из-под слегка нахмуренных бровей метнулся по кабинету и остановился на Маше. Несколько секунд монах смотрел на нее, а потом со словами: «Слава тебе, Господи! Она!», размашисто перекрестился.

– Отец Серафим! – негромко ахнула побледневшая Маша.

– Узнала, дочь моя! – удовлетворенно констатировал монах.

Императрица опустилась перед ним на колени, отец Серафим сотворил над ней благословляющий крест и произнес:

– Да благословит тебя Господь и сохранит тебя! Да призрит на тебя Господь светлым лицем своим и помилует тебя! Да обратит Господь лице Свое на тебя и даст тебе мир!

Маша поцеловала ему руку, а затем крест.

– А ты, сын мой, не нуждаешься в Божьем благословении? – пронзительный взгляд отца Серафима уперся в Николая.

Повинуясь этому взгляду, Николай склонился перед ним.

– Да даст тебе Господь по сердцу твоему и все намерения твои да исполнит, – произнес отец Серафим, осеняя Николая крестным знамением.

– Каким образом вы в Омске, отец Серафим? – обратилась к нему императрица.

– Последние месяцы провел я в Алапаевске, – при этих словах монаха императрица схватилась за щеки, – и как только представилась возможность, поспешил сюда, дабы убедиться в том, что чудо свершилось, и Господь простер длань свою над царской дочерью.

– Меня Коля спас, – прошептала Маша.

– Все в руце Божьей, – отец Серафим буквально сверлил глазами Николая, – и муж сей всего лишь орудие в руках Господа!

– Значит, вы из Алапаевска приехали, – Николай попытался отвлечь монаха от своей персоны. Ему казалось, что еще пара минут и отец Серафим будет знать о нем все.

– Да, сын мой, из Алапаевска, – отец Серафим перевел взгляд на Машу, на лице которой читались страх, боль и немой вопрос.

– Крепись, дочь моя, – отец Серафим вздохнул, – тела мучеников были обнаружены и подняты из шахты. Останки тетушки твоей великой княгини Елизаветы Федоровны оказались совершенно нетленными, равно как и останки князя императорской крови Иоанна Константиновича. На лице великой княгини сохранилось выражение улыбки, а правая рука была сложена благословляющим крестом. Всех мучеников отпели по полному чину и поместили в склеп в Свято-Троицком соборе Алапаевска.

Маша заплакала.

– Поплачь, поплачь, дочь моя, – отец Серафим гладил ее по голове.

«Так вот кто это, – понял, наконец, Николай, – отец Серафим, игумен Серафимо-Алексиевского скита и духовник великой княгини Елизаветы Федоровны. Он отпевал Алапаевских мучеников, а в 1919 году вывез их останки в Пекин, а останки Елизаветы Федоровны и сестры Марфо-Мариинской обители Варвары – в Иерусалим».

Маша затихла. Она сидела какая-то разом потухшая, застывшая от нахлынувших на нее воспоминаний.

– А останки государя, государыни и чад так и не нашли? – Отец Серафим вопросительно посмотрел на Николая.

– Не нашли.

– Но ты ведь, сын мой, знаешь, где они? – отец Серафим жег Николая взглядом.

– Знаю, – честно ответил он.

– Так в чем же дело?

– Не время сейчас.

– А когда наступит время? Через год, два или десять? А неупокоенные останки будут гнить в земле, так что ли? А ты что молчишь, дочь моя?

Маша, робея под взглядом игумена, попыталась объяснить, почему они решили не обнаруживать пока останков ее семьи.

– Ерунда какая-то, – возмутился отец Серафим, – что значит, «где хоронить?» В Екатеринбурге или здесь, в Омске, коли он теперь столица России. Отпеть, как положено, совершить все службы и захоронить в склепе. А вот потом, как только представится такая возможность, со всеми полагающимися почестями перезахоронить. В Петербурге, в соборе Петра и Павла!

«А ведь он, в общем-то, прав, – подумал Николай, – это я что-то намудрил, и Машку сбил с толку».

– Вот именно, намудрил, – от голоса отца Серафима Николай вздрогнул, – ты же все знаешь, руками и мыслями твоими движет Господь, так?

Из-под нахмуренных бровей глаза игумена сердито смотрели на Николая, которому казалось, что отец Серафим