Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Что значит, все? – растерянно переспросил Николай, взглянув на Машу, и встретив не менее растерянный ее взгляд.

– А все, – усмехнулся отец Серафим, – все, что было, что есть и что будет. И не смотри на нее, это она идет за тобой, аки за поводырем, а не ты за ней!

– Да с чего вы взяли? – попытался сопротивляться Николай.

– Я чувствую! Смотрю на тебя и вижу, что ты не от мира сего!

– Но почему…

– Потому! Другой ты. Может, кому это и не видно сразу, да только не мне!

«Ну да, – подумал Николай, – душевед и душелюб!»

– И в Бога ты не веруешь, и душа твоя… – Отец Серафим внезапно замолчал, продолжая пристально смотреть на Николая, а потом повернулся к Маше. – Ладно, хватит об этом. Поговорим о тебе, дочь моя. Деяния твои угодны Богу! Он, он, Отец наш небесный дал тебе силы и мужество свершить то, что ты свершила. Не бойся ничего, смело иди по выбранному тобой пути! Я буду рядом, буду поблизости, дабы помогать тебе нести сей крест! А теперь я пойду! Надобно мне посетить архиепископа Сильвестра, многое с ним обсудить и помолиться.

Отец Серафим шагнул к двери.

– А правда, – не выдержав, задал Николай мучивший его вопрос, – что только у великого князя Сергея Михайловича были огнестрельные раны?

– Правда, – ответил игумен, с интересом глядя на Николая.

– О чем это говорит? – спросила Маша.

„Молодая гвардия“! Ну и чем большевики лучше фашистов?» – подумал Николай, а вслух сказал:

– Это говорит о том, что остальных сбросили в шахту живыми, и они медленно погибали там от увечий и голода.

Маша опять заплакала.

– А ведь я не говорил ничего о великом князе, – палец отца Серафима уперся в грудь Николая, – а ты знаешь! Ты все знаешь!

– Нет, не все, многое, но не все!

– Еще поговорим, – отец Серафим остановился возле двери, – береги ее! А ты слушайся его во всем, ибо сказано: «Жена да убоится мужа своего!»

Отец Серафим строго взглянул на них и вышел, оставив молодых людей в полном, как сказали бы в наше время, ауте.

За дверью послышались голоса: «Благословите, святой отец!»

«И что это было?» – подумал Николай.

– Коля, мне кажется, отец Серафим прав, – Маша вопросительно посмотрела на него.

– В чем?

– В том, что надо захоронить… моих.

– Прав, конечно. Что-то мы перемудрили, действительно, временно захоронить в склепе в Екатеринбурге или в Омске. Под церковными крестами все лучше ждать окончательного упокоения, чем на переезде, под деревянной гатью.

– Спасибо, Коля, – Маша прижалась к нему и поцеловала.

Спустя полчаса отец Серафим уже сидел в кабинете архиепископа Сильвестра и рассказывал ему о событиях в Алапаевске. Ответив на все вопросы архиепископа, он помолчал, испытующе глядя на него, и сказал:

– Посетил я нашу юную государыню. Помню ее еще совсем девочкой, довелось в 1910 годе мельком увидеть в Царском Селе.

– И?

Отец Серафим подался вперед и впился взглядом в отца Сильвестра.

– Чистое и в помыслах своих непорочное дитя, нуждающееся во всемерной поддержке Православной церкви, нас с вами, слуг Божьих!

– Согласен с вами! – закивал головой архиепископ.

– Подчеркну, именно в поддержке, а никак не в наставлениях и советах. Советчик у нее уже есть!

При этих словах отца Серафима архиепископ напрягся и удивленно посмотрел на него.

– Вижу, и вы об этом знаете, ваше преосвященство, – усмехнулся отец Серафим, – да и как может быть иначе, если вы духовник государыни. Полагаю, что на исповеди она открыла вам гораздо больше, чем стало ведомо мне одной лишь силой разума.

– И что же стало вам ведомо?

– Он не первый, в кого вселилась чужая душа. Таких люди издревле называли пророками, провидцами, а еще ранее – ведунами. Нам важно лишь знать, по чьей воле она вселилась – Господней или же это козни Диавола!

Отец Сильвестр, не отводя взгляда от истово блестевших глаз отца Серафима, произнес:

– Господней! И никак иначе!

– Откуда такая уверенность?

– Мне ведомы в мельчайших подробностях все обстоятельства чудесного спасения государыни, мне ведомо все и об ее спасителе. Но тайна исповеди…

– Не надо, не надо нарушать тайну исповеди! Мне достаточно вашего слова. Нисколько не сомневаюсь, что вы можете отличить козни Дьявола от промысла Божьего! Но муж сей не крепок в вере, а это прискорбно, если учесть его влияние на государыню. И их близкие отношения. Нет ли тут прелюбодейства?

– Нет, – вздохнул отец Сильвестр, – они обвенчаны!

Отец Серафим перекрестился, шепча: «Слава тебе…»

– Мария Николаевна глубоко верующий человек, и она, без сомнения, оказывает влияние на Николая Петровича, но… Есть обстоятельства… – архиепископ многозначительно помолчал. – Возраст его не соответствует облику. Вы понимаете меня, отец Серафим.

– Кажется, понимаю, – ответил игумен, – я это сразу почувствовал. Глаза, понимаете ли… Он намного старше меня?

Архиепископ не ответил на этот вопрос. Отец Серафим удовлетворенно кивнул головой, молчание собеседника было достаточно красноречивым.

– Вот что я думаю, отец Серафим, – архиепископ медленно огладил свою бороду, – а не стать ли вам их духовником?

– А вы?

– Я все время в заботах о епархии, в разъездах… Времени свободного мало. Государыня тоже вся в делах. Видимся редко, она очень это переживает. Вы сможете постоянно быть рядом и с ней, и с Николаем Петровичем, а я по возможности буду к вам присоединяться. Уж не оставлю совсем вниманием государыню нашу. Она, кстати, на фронт собирается, я ее сопровождать никак не смогу, а вот вы бы сподобились!

– Что же, ваше преосвященство, рассуждения сии не лишены смысла. В обители пока и без меня обойдутся, тут дела поважнее. Хоть ныне государыня и не глава Церкви, но крест православный рядом с ней стоять должен твердо, дабы ни у кого сомнения не возникало в божественном ея происхождении!

Отец Сильвестр кивнул, соглашаясь, и перекрестился.

– Церковь домовую во дворце хорошо бы было организовать, или часовню на худой конец, – молвил отец Серафим.

– Поддерживаю! Дам распоряжение выделить иконы и всю необходимую утварь! Сам и освящу.

На том и порешили, расставшись весьма довольные друг другом.

Когда отец Серафим донес эту новость до императрицы, она согласилась, что так действительно будет лучше. И создание домовой церкви поддержала всей душой. А вслед за этим отправилась выбирать помещение для нее. Этот процесс, впрочем, был прерван в самом начале появлением двух офицеров, с которыми Маша столкнулась, выходя из приемной. Одного, в казачьей бекеше и папахе она узнала – это был подъесаул Катанаев. Другой, в пехотной шинели и фуражке, был ей не знаком.

Оба офицера вытянулись и хором поприветствовали императрицу.

– Мы, собственно, к