Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

Императрице пришлось вернуться обратно в кабинет, куда, раздевшись, прошли оба офицера. Катанаев удивленно посмотрел на сидевшего в стороне Николая.

– После случая с генералом Сыровы, – пояснила императрица, – Николай Петрович присутствует в моем кабинете постоянно.

Катанаев кивнул и повернулся вполоборота к своему спутнику, как бы давая ему слово. Крепкий плечистый, явно физически очень сильный человек, в отлично подогнанном кителе, с открытым волевым, чуть скуластым очень приятным лицом с крупным прямым носом и высоким лбом, и вообще, как-то весь располагающий к себе, сделал полшага вперед и представился:

– Штабс-капитан Щетинкин Петр Ефимович.

Николай внимательно рассматривал этого легендарного в его истории человека. Он сразу обратил внимание на Георгиевский крест первой степени с большим бантом на его груди.

«Полный Георгиевский кавалер», – подумал он, и заметил, что Маша тоже обратила внимание на награду.

Императрица же растерянно переводила взгляд с одного офицера на другого.

– А почему штабс-капитан не арестован? – наконец прервала она затянувшуюся паузу.

Катанаев вновь погладил усики и спокойно ответил:

– Приказа такого вы не отдавали, Мария Николаевна. Был приказ – найти и доставить в Омск. Так сказать, пред светлые очи. Да и повода штабс-капитан никакого не дал для ареста. Узнав, что я его разыскиваю по вашему поручению, явился сам. К чему же его арестовывать?

Императрица жестом указала офицерам на стулья у своего стола, внимательно посмотрела на Катанаева, на Щетинкина.

– Давайте разбираться. Петр Ефимович, вы большевик?

– Точно так, ваше… – начал штабс-капитан, но, увидев, как сморщилась императрица, поправился: – Мария Николаевна, член РКП(б) с марта сего года.

– Вы командовали отрядом, который сражался с чехами? Кажется, в Ачинском уезде, так?

– Так. В Ачинском, Красноярском и Минусинском уездах.

– А потом?

– Был на нелегальном положении, скрывался.

– И как это понимать? – Императрица посмотрела на Катанаева.

Подъесаул усмехнулся, погладил усики и пояснил:

– Он так скрывался, что вся округа знала, где. И потом мужики-то по домам разошлись, командовать стало некем.

– А почему разошлись? – подалась вперед императрица, впившись взглядом в Щетинкина.

– Так как же? Мужики начали в ватаги сбиваться, для самообороны то есть, по причине мобилизации да произвола казачков!

– Произвола? – переспросила императрица, так глянув на Катанаева, что тот перестал поглаживать усики.

– Да! Мужики мобилизации противились, это когда стали старшие возраста призывать, да фронтовиков. А казачки порядок стали наводить. А как они порядок наводят? Правильно, нагайкой! Мужикам это сильно не понравилось! Народ-то, Мария Николаевна, свободы хлебнул, крестьяне людьми себя почуяли, а их пороть! Да еще и баб! Ясное дело, мужики за винтовку и в тайгу. Не скрою, ко мне приходили, просили быть командиром. А тут как раз вы мобилизацию и отменили, а за ней и продразверстку. И казакам укорот дали! Не за что стало воевать.

– Что же, недовольных совсем не осталось? Партизан в Енисейской губернии более нет?

– Как нет, есть. Но мало. Остались самые упертые, да кто из переселенцев безземельных. Каторжан бывших много, уголовных. От них беды много – друг за друга держатся, оголтелые, крови не боятся. Им человека убить, что муху прихлопнуть.

– А вы не упертый?

– Я? Нет, не упертый.

– Поясните, пожалуйста, Петр Ефимович.

«А ведь он действительно не упертый, – подумал Николай. – Ни в Февральской, ни в Октябрьской революциях никакого участия не принимал. Какую-то политическую активность проявил только в феврале 1918 года у себя в Ачинском уезде, кажется, стал начальником военного отдела исполкома уездного Совета. Но тогда Советы еще не отождествлялись с большевиками, кого в них только не было. Это к лету в них в основном остались большевики и левые эсеры. И понеслось! Активность Щетинкин проявил только после мятежа Чехословацкого корпуса. Потом опять как-то притих. И только после того, как Колчак пустился во все тяжкие и наломал дров, взялся за дело всерьез и стал тем, кем стал – одним из организаторов партизанского движения в Енисейской губернии. Но сейчас-то ситуация иная!»

Николай с интересом смотрел на штабс-капитана. Щетинкин потер ладонью лоб, помолчал с минуту. Было видно, что он волнуется.

– Знаете, Мария Николаевна, – вздохнул он, – почему я в большевики вступил? Потому что они за справедливость выступали. Чтобы, значит, все по совести было. Чтобы трудовой человек дышать мог. Чтобы права у всех равные… Чтобы вот, к примеру, чин офицерский крестьянский сын мог и в мирное время получить, а не только на войне, потом и кровью его выслужив.

– А если этой справедливости будет добиваться кто-то другой, как вы поступите? – спросила императрица.

Она внезапно достала из лежавшей на столе папки несколько листов бумаги, исписанных ее круглым аккуратным почерком, и протянула их Щетинкину. Это были черновики манифестов, над которыми она работала все последние дни.

– Вот, почитайте! Эти манифесты будут объявлены на следующей неделе. «О земле», «О труде» и «О правах». Почитайте, и скажите мне, как в них насчет справедливости!

Щетинкин, читая, шевелил губами. Было видно, что отдельные фразы он прочитывал дважды. И это при том, что все три манифеста были написаны не свойственным для них высокопарным стилем, а простым ясным языком. Каждый лист, прочитав, Щетинкин передавал Катанаеву. После прочтения манифестов в кабинете повисла тишина. Первым нарушил ее подъесаул.

– Но ведь это большевистская программа, Мария Николаевна, – Катанаев был настолько взволнован, что забыл погладить свои усики.

– Это моя программа, – отчеканила императрица, – цели у нас с большевиками разные, принципиально разные, можно сказать на 180 градусов!

– То есть?

– Большевики хотят, чтобы не стало богатых, а я хочу, чтобы в России не было бедных!

«Ёшкин кот! – подумал Николай. – Умеет же Машка взять за живое, базу подвести. О как они обалдели, особенно Щетинкин. Браво, девочка, ты, похоже, его сагитировала!»

– Что вы хотите от меня? – тихо спросил штабс-капитан.

– Я хочу, чтобы такой человек, как вы, не стоял в стороне, когда решается судьба отечества. Я хочу, чтобы вы были по мою сторону баррикады! В ближайшие дни выйдет указ о создании Императорской Красной гвардии, и я хочу, чтобы вы, Петр Ефимович, сформировали и возглавили Омский полк.

«Все, занавес, оба в ауте! – подумал Николай. – По разным причинам, но оба».

А императрица продолжала атаку:

– Прежняя Красная гвардия дискредитировала себя, особенно здесь в Сибири. Слишком много в ней оказалось уголовников, столь необдуманно освобожденных Временным правительством. Не случайно, что даже большевистское руководство, убедившись в полной неуправляемости Красной гвардии, в марте этого года распустило ее.

– А вы хотите возродить? – изумился Катанаев.

– В известном смысле – да. Строго на добровольных началах сформировать войска, которые можно было бы привлечь к охране общественного порядка в городах, охране важных объектов