Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

а казаки, соответственно, с Директорией и военными. Принимались различные постановления, призывавшие к борьбе с большевиками, а офицеров в Омске было больше, чем на фронте. И это при том, что с красными сражались в основном офицерские части. Приказы и решения Директории не выполнялись, всем на всех было плевать! Никакие авторитеты не признавались. Глядя на все это, я ждал красных в Омск уже весной будущего года.

– И все изменилось с ее появлением? Как это возможно, Арнольд?

– Человеческая натура, не более. В отсутствие ярко выраженного вождя каждый считает себя главным. И тут появляется человек, который на голову выше всех, просто по праву рождения. И все присягают ей на верность. Все ее обожают. И трудно русских в этом винить. В России, как вы знаете, гонимые и несчастные люди в большом почете. А здесь трудно представить себе более гонимую и несчастную. У нее на глазах убили всю семью, она поседела от горя – только одно это заставляет сжиматься сердца. А все остальное делает ее потрясающая харизма – трудно не любить красоту. Вы в этом убедитесь, когда увидите ее. Но главное не это.

– А что же?

– Кровь.

– Кровь?

– Да, кровь. От нее просто исходит властная повелительная аура, ее чувствуешь на расстоянии, и сразу понимаешь – императрица! В ее жилах течет кровь нескольких поколений русских императоров. Того же Николая Первого, перед которым трепетала вся Европа! Боялась и ненавидела! Екатерины Второй, которую русские называют Великой. Она правнучка датского короля Кристиана IX и, наконец, правнучка королевы Виктории!

– И вы считаете, Арнольд, что этого достаточно? Чтобы править, нужны знания и опыт! Откуда они у нее? А если их нет, то нужен кто-то, кто бы управлял ею!

– А в ум и талант вы не верите?

– Не верю! Во всяком случае, не в таком возрасте! И не у женщины!

Генерал Нокс саркастически усмехнулся.

– Получается, что сейчас мы никак не влияем на развитие событий, господа? – обратился к присутствующим Жанен.

– Не влияем, – вздохнул граф Мартель.

– Раньше да, влияли, – поддержал его генерал Нокс, – но с момента ее появления, скорее даже с момента переподчинения Чехословацкого корпуса, нас фактически не допускают к принятию решений, предлагая ограничить свое участие военной и финансовой помощью.

– Но войска можно перебросить из Владивостока!

– Думаю, что японцы и американцы будут против.

– Но там 14 тысяч чехов, есть итальянцы, китайцы, наконец!

– Я же говорю, – Нокс вновь начал набивать трубку, – японцы и американцы будут против и не пропустят никаких войск. К тому же железная дорога западнее Иркутска постепенно переходит под контроль русских, что делает несогласованную с ними переброску войск практически невозможной.

– Получается, что позиция Японии и САСШ сильно отличается от нашей, Англии и Франции? – удивленно заметил Жанен.

– А вы, будучи во Владивостоке, разве этого не заметили?

– С японцами я общался мало, а генерал Гревс ограничился разговором ни о чем. Впрочем, он что-то рассказывал мне о какой-то пушнине. Я так и не понял!

– Вот-вот, – граф Мартель нервически сплетал и расплетал пальцы, – это русские предложили Гревсу быть посредником в поставках сибирской пушнины на внешний рынок. Это американцев безумно заинтересовало, настолько, что генеральный консул САСШ Гаррис экстренно прибыл в Омск из Иркутска и встречался с императрицей.

– Он, кстати, успел до ее отъезда на фронт, – иронически заметил Нокс, – хотя, как нам известно, выехал из Иркутска позже вас.

– Сейчас я начинаю думать, – раздраженно проговорил Жанен, – что меня специально задерживали всеми этими помпезными встречами.

– Очень может быть, – вздохнул Мартель, – с русскими трудно. Никогда не знаешь, что от них ждать.

– Вот ведь что удивительно, – поддержал его Жанен, – я с Россией знаком давно. Дважды проходил здесь стажировку, первый раз еще сравнительно молодым офицером, учась в нашей академии генерального штаба, второй раз, спустя двадцать лет, уже в Николаевской академии в Петербурге. С весны шестнадцатого года я вновь в России при ставке Николая Второго. Я изучал историю России, неплохо владею языком. Но я так и не понял этих русских!

Жанен замолчал, увидев улыбку на лице капитана, стоявшего в группе британских и французских офицеров, присутствовавших при разговоре.

– Почему вы улыбаетесь, Зинови́?

Капитан шагнул вперед, и стал виден пустой правый рукав мундира, заправленный под ремень.

– Мон женераль! Для того чтобы понять русских, недостаточно жить в России, здесь нужно родиться!

– Это мой переводчик и порученец, капитан Пешко́фф, – представил офицера Жанен, – мой специалист по России.

Французского капитана, кавалера Военного креста, потерявшего руку под Верденом, действительно звали Зинови́ Пешко́фф. А точнее – Зиновий Пешков, Зиновий Алексеевич Пешков. Это имя он получил в 1902 году при крещении, заимствовав у своего крестного отца Максима Горького (Алексея Пешкова) имя для отчества и фамилию. До крещения его звали Залман Михайлович (Моисеевич) Свердлов. Соратник Ленина, председатель Всероссийского исполнительного комитета (ВЦИК), член бюро ЦК РКП(б) и председатель секретариата ЦК РКП(б) Яков Михайлович Свердлов был его младшим братом.

Если бы в салон-вагоне поезда дивизионного генерала Мориса Жанена в этот момент присутствовал мессир Воланд, то у него был бы повод произнести свою знаменитую фразу: «Как интересно порой тасуется колода!»

XVII

Царский поезд прибыл в Екатеринбург утром. Стоя у окна, Николай наблюдал, как ползет мимо запорошенный снегом перрон, заполненный людьми, как вырастает перед глазами здание старого вокзала – бело-красное, с зеленой крышей, с кокошниками у окон и башенкой.

«Ну, здравствуй, Екатеринбург!» – подумал он.

За его спиной в царском купе уже полтора часа царила суматоха. Сначала решали, что наденет молодая императрица – платье или, как обычно, юбку и блузку. Остановились на последнем. Теперь Аннушка гладила блузку, Лиза причесывала Машу, а Маруся с Катюхой просто бестолково суетились вокруг.

Поезд дернулся и встал. Из тамбура царского вагона на платформу, придерживая шашки, спустились два офицера охраны, как бы давая этим понять, что встречающим нужно сюда. Встречающих было немало, в основном военные, но было много и штатских, и, что удивительно, много дам. Напротив царского вагона строились солдаты в новеньком зимнем обмундировании – почетный караул. За ними грели дыханием мундштуки труб оркестранты. Чуть в стороне, где стояли штатские, образовался строй девочек в одинаковых пальто – то ли гимназистки, то ли воспитанницы какого-то пансиона. Рядом с ними стояла строгого вида монахиня. Вообще, было много священников, виднелись хоругви, устанавливался аналой. Судя по всему, молебен собирались служить прямо на перроне.

Николай, спустившись на перрон, сказал подошедшему к царскому вагону Деллинсгаузену:

– Николай Александрович, вы посолидней выглядите, скажите, что молебен сейчас ни к чему – холодно. Как бы государыня не замерзла.

Деллинсгаузен, притоптывая сапогами, кивнул, соглашаясь, и направился