Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

Толпа ахнула, раздались приветственные крики – в дверном проеме вагона появилась молодая императрица. Сейчас она была хорошо видна почти всем. Дамы просто ели ее глазами. И немудрено, Шанина постаралась, творчески поработав с модными журналами, полученными из Америки, и одела Машу по моде будущего сезона 1919 года. Серая суконная юбка длиной чуть ниже середины голени выглядывала из-под приталенного пальто, отделанного беличьим мехом, меховая круглая шапочка, а-ля «таблетка», была надета поверх простого шерстяного домотканого платка и кокетливо сдвинута чуть набок. От платка лицо императрицы делалось круглее. В руках – маленькая муфта. На ногах (открытых ногах!) – высокие то ли ботинки, то ли сапожки со шнуровкой. Дополняли образ розовые от волнения щеки, сочные губы, синие глаза и улыбка – немного растерянная, немного радостная, но одинаково чарующая.

– Боже, до чего хороша! – вздохнула толпа.

Николай подал Маше руку, и она спустилась на перрон. Печатая шаг, с шашкой наголо, демонстрируя отменную выправку, к ней подошел молодой безусый поручик и отдал рапорт. Николай стоял в двух шагах за спиной Маши и все видел и слышал. Почетный караул был выставлен от 25-го Екатеринбургского полка горных стрелков, а рапорт отдавал его командир поручик Герасимов.

Молодая императрица медленно обошла строй солдат, внимательно вглядываясь в их лица.

«Прямо как Черчилль в Ялте», – подумал Николай.

Обойдя строй, императрица высказала поручику свое удовольствие. Бледный от волнения офицер склонился к поданной ему руке, затянутой в замшевую перчатку.

«М-да, – подумал Николай, – а все-таки порода! Даже ничего не зная о Машке, только видя, как она подает руку для поцелуя, можно сделать вывод о ее царственных предках».

Кто-то дал команду, и над перроном поплыла мелодия гимна. Пели все – военные и штатские, взрослые и дети. Императрица стояла, опустив левую руку с муфточкой вдоль тела, а правую, по совету Николая, положив на сердце. Это было неожиданно и произвело впечатление.

К императрице подошел генерал Флуг, в шинели и, несмотря на мороз, в фуражке. Приложив руку к козырьку, как это было принято в Русской армии, «лодочкой», он кратко доложился, упомянув, что подробный доклад ждет государыню в штабе фронта. Она обошла строй генералов – Болдырев, Будберг, Ханжин, Гайда, Иванов-Ринов, все они что-то говорили ей – за шумом толпы Николай этого не слышал, – а она улыбалась, что-то отвечала, подавала руку для поцелуя. Николай и корнет Марков неотступно следовали за ней. Увидев Мезенцева, Болдырев протянул ему руку.

– Здравствуй, кавалер! Бдишь?

– Здравия желаю, Василий Георгиевич! Бдю! – ответил Николай.

– Вижу, молодец! – улыбался генерал.

Флуг представил императрице офицеров своего штаба и командиров, прибывших с фронта. Почти никого из них Николай не узнавал в зимней форме, разве что Пепеляева, которого трудно было с кем-нибудь спутать. Здоровяк Пепеляев и стоявший рядом с ним маленький Вержбицкий смотрелись, примерно как Тарапунька и Штепсель, что едва не вызвало у Николая улыбку. Императрица же помнила всех, и все были ею обласканы.

Затем наступила очередь штатских. Городской голова произнес краткую приветственную речь, а плотный мужчина восточного типа с аккуратными бородкой и усами преподнес императрице хлеб и соль. Николай сразу узнал его – это был известный в городе купец и общественный деятель Зайнетдин Агафуров. Затем Маша обошла строй девочек, восторженно евших ее глазами. Николай вдруг увидел, что предпоследняя из гимназисток, а выяснилось, что это были девочки из 1-й женской гимназии, явно сомлела – взгляд затуманился, она стала заваливаться вперед и упала бы, если бы Маша не подхватила ее. У стоявшей рядом классной дамы нашлась нюхательная соль, и гимназистку быстро привели в чувство. Впрочем, поняв, кто поддерживает ее, девочка едва не сомлела вновь.

Глава Екатеринбургской епархии епископ Григорий благословил молодую императрицу, поглядывая при этом на стоявшего за ней хмурого отца Серафима. Затем к императрице подошла монахиня, средних лет круглолицая женщина в высоком женском клобуке.

– Настоятельница Ново-Тихвинского женского монастыря игуменья Магдалина, – представилась она.

Николай видел, как вдруг дернулась Маша, как стала целовать монахине руки, а потом уткнулась в нее лицом и заплакала.

«Ну вот, – подумал Мезенцев, – горе опять догнало ее».

В течение всего пребывания царской семьи в доме Ипатьева монашки Ново-Тихвинской обители с благословления игуменьи снабжали узников продуктами. Бывали дни, когда кроме приносимых ими овощей, молока, яиц узникам больше нечего было есть. И это при том, что половину приносимого забирала себе охрана.

– Ну-ну, дочь моя, не стоит здесь, при людях-то, – игуменья гладила Машу по спине, – ты приходи ко мне в обитель, помолимся, поговорим, там и поплачешь.

Молебен все-таки отслужили не на вокзале, а в Богоявленском кафедральном соборе. Туда отправились целым кортежем из автомобилей и санных экипажей. Николай только и мог, что застонать, когда увидел, что для императрицы предназначался головной автомобиль. Как такое могло прийти кому-то в голову! Автомобиль вдобавок был открытым. Вслед за Машей на заднее сиденье залезла Катюха, которая ходила за ней как приклеенная. Николай засуетился, на подножки он поставил первых попавшихся ему в толчее знакомых людей – корнета Маркова и поручика Брусенцова, успел даже кратко проинструктировать пожилого казачьего есаула, одетого в голубой мундир и папаху с белым султаном, с которой свешивался еще и голубой башлык. Есаул выслушал Николая спокойно, не выпендриваясь, – видел, что человек при государыне. В итоге по два казака, в таких же голубых мундирах и папахах с султанами, подъехали к автомобилю императрицы и заняли места по обеим сторонам от него. Николай бросился обратно к автомобилю и обнаружил рядом с водителем какого-то незнакомого поручика.

– Какого черта здесь? – задыхаясь, прорычал Николай.

– Да как ты смеешь?! – вскинулся поручик, смерив Николая презрительным взглядом. – Я адъютант его высокопревосходительства генерала от инфантерии Флуга! Приказано сопровождать государыню!

– Пешком сопроводишь! – Николай распахнул дверцу, выдернул поручика на снег и, заняв его место, бросил водителю: «Трогай!»

– Так господин поручик… – начал было возражать сидевший за рулем унтер-офицер, но, увидев бешеные глаза Николая, включил передачу и дал газ.

– Это черт знает что! Я доложу командующему, – кричал поручик, пытаясь расстегнуть задубевшую на морозе кожу кобуры.

Чья-то рука сдавила ему запястье – рядом стоял высокий подполковник.

– Не стоит, поручик! Это личный телохранитель и доверенное лицо ее императорского величества граф Мезенцев. Он в своем праве. Ну а за некоторую грубость он перед вами извинится. Потом!

Отпустив притихшего поручика, Деллинсгаузен, а это был он, вскочил на коня, подведенного ему кем-то из казаков, и вместе с Волковым во главе полусотни, привлекавшей внимание красными, а не голубыми башлыками на папахах, бросился догонять кортеж.

– И все-таки ты параноик, Коля! – сказала Маша, вздохнув. – Ну зачем ты поручика